Remember me

Я был еще ребенком, когда моя жизнь начала скатываться под плинтус. Когда-то я был мелким мальчишкой, низкого роста со смазливой мордашкой, наивными серо-голубыми глазами и радостной улыбкой. Улыбкой, которая пропала с моего лица точно тогда, когда откололся первый кусок моей души. Когда его жестоко оторвали от моего сердца. Когда одиночество и отчаяние съело меня целиком в один короткий миг. Я был счастлив. До тех пор, пока не остался один. Совершенно никому не нужный в этом ущербном мире. Я не мог поверить, что самый близкий и родной человек может так сломать меня за какое-то мгновение своим необдуманным действием. Я не верил, что когда-то мое детское счастье закончится. Но оно сгорело на костре заживо, а мой отец сам подливал в пламя бензин. Он был первой моей жертвой... Он это заслужил. Я понял это гораздо позже. Но тогда мне было всего 7 лет. Я учился в первом классе. *** Прозвенел звонок и, как только молодая учительница отпустила учеников на перемену, все с радостным воплем выскочили из-за парт и убежали в коридор. Все, кроме одного-единственного мальчишки, который только устало опустил свою белобрысую голову на сложенные руки. - Джекки? С тобой все в порядке? Может, тебе хоть книжку дать почитать? Помнится, ты любишь это дело, что крайне похвально для такого юного молодого человека, как ты, - улыбнувшись, девушка села за парту на свободный стул рядом с самим Джеком. Конечно, она сразу заметила, что с мальчишкой что-то не так. Да, он всегда был сам по себе, но проводил свободное время за книгой, пусть и совершенно не детской. Но это не мешало ей разговаривать с пацаненком о сюжете очередного произведения Стивена Кинга, которого он так сильно любил. Но сегодня...Прошло уже три урока, а он до сих пор даже не положил на стол книгу, что было крайне удивительно. - Пожалуйста, не надо меня так называть. Мне не нравится, когда изменяют мое имя. Джек. Джек Гибнер. Но не Джекки, - все-таки подал голос блондин, неохотно поднимая голову и посмотрев на учительницу, совершенно не стыдясь своих покрасневших глаз и крайне растрепанного вида. Он начал заболевать еще вчера вечером, но вместо того, чтоб сказать об этом отцу, сам нашел антибиотики и выпил, тем самым на время приведя себя в норму. Здесь же, в школе, он мог больше не прятать свое неважное самочувствие за невинной улыбкой и звонким детским смехом. Он шумно вздохнул, отрицательно покачав головой, после чего чуть слышно продолжил. - Нет. Не в порядке. Кажется, немного приболел. Но не думаю, что это как-то повлияет на мою работу на уроке. Поэтому не волнуйтесь, фрау Хельга, - он попытался улыбнуться, тыльной стороной кисти протерев глаза, которые вновь начинали слезиться. Но заявление ученика ни капли не успокоило преподавателя. И, как оказалось, не зря, ибо стоило ей только отодвинуть челку мальчишки в сторону и прикоснуться губами к его лбу, как она удивленно ахнула, заявив о том, что мальчику лучше будет сейчас отправиться домой и сбить температуру. - Собирайся. Не бойся, я прямо сейчас позвоню твоему отцу и предупрежу его о том, что ушел ты с урока по уважительной причине. Дойдешь сам или мне попросить его тебя забрать? - она почти сразу же отошла к учительскому столу, начиная набирать номер на телефоне. - Я сам дойду. Спасибо. И извините. Такого больше не повториться. И он ушел. Но Хельга Мюллер так и не дозвонилась отцу Джека. Генриху сейчас было совсем не до звонков. И Гибнер-младший знал, чем занят сейчас его отец. Явно развлекается с очередной шлюхой, напившись до состояния свиньи. Но он все-равно любил своего отца, прощая ему и скандалы, и побои, и вечно разных женщин дома, которым он платил. Джек знал, что все они - обычные продажные девки. Но он прощал этот грех отцу, понимая, что ему тяжело после ухода жены, матери самого мальчугана. - Па, я дома! Меня отпустили со школы. Тебя должна была предупредить моя уч...- открывая дверь собственным ключом, с порога пролепетал парнишка, решив сперва дождаться ответа, прежде чем разуться и пройти в квартиру. Ответ, кстати, поступил сразу, прервав фразу мальчика на середине слова. Ответ, от которого Джеку уже захотелось развернуться и, не взирая на жуткую головную боль и слабость, убежать из этой квартиры, в коридоре которой, как всегда, стояла пара женских туфель на огромном каблуке, прямо на вешалке висело слишком вульгарное ярко-алое платье, а в помещении стоял противный запах сигарет и алкоголя. - Сукин ты ублюдок! Сколько раз я говорил тебе не возвращаться домой, пока я сам тебя не позову?! - надрывая глотку, проорал Генрих из спальни. Вышел же он от туда только спустя пять минут, оставляя дверь в комнату открытой. Сейчас его совершенно не волновало то, что его единственный сынишка мог увидеть оголенную, ласкающую себя в самых непристойных местах, молодую дамочку, которая явно не так давно совершеннолетней стала, и добрую кучу пустых бутылок. Но даже не вид комнаты беспокоил Джека, а кожаный ремень в руках своего же отца. Было привычно гадать куда прилетит очередной удар. К сожалению, доставалось, чаще всего, не только бедрам. Он привык к боли. Он научился ее терпеть. И это только усугубляло ситуацию. Джек даже не стал пытаться что-то ответить. Смысла нет. Разговаривать с нетрезвым отцом, как объяснять барану философию. Поэтому пришлось просто стерпеть первый удар, прилетевший прямо по лицу. На столько сильный, от чего его отбросило назад, добавляя к этому еще и удар затылком о входную дверь. Он не среагировал. По крайней мере внешне этого не показал, пусть и соленый ком уже встал где-то в горле, так и желая вырваться наружу истеричными рыданиями от боли и обиды. Светловолосый просто сполз по двери на пол, расшнуровывая кроссовки и усердно пытаясь не обращать внимания на ноющую, тупую, пульсирующую боль на скуле. Очередной синяк. Вот, он уже придумывает, как будет оправдываться перед учителями, давая им наглую ложь о неудачном падении. И, как было положено, он сел на диван в гостиной, смотря на отца. Точнее, сквозь него. Он не хотел видеть и запоминать своего родителя таким, какой он сейчас. Джек просто блуждал по своим мыслям, мастерски взяв контроль над страхом. Боль...на тот момент он еще не понимал, что потом будет искренне благодарен отцу за то, что именно он научил его терпеть; что именно он пустил первую трещину в тонком стекле души мальчишки. Но сейчас парнишка не видел той ненависти, той благодарности за стеной искренней любви к единственному близкому человеку в его жизни. - Ты такой же, как и твоя шлюха-мать. Как же я тебя ненавижу, выродок. Если б не ты, я был бы счастлив, - захлебываясь в своих эмоциях, продолжал отец мальчика, занося руку с ремнем для нового удара. В этот раз поперек груди светловолосого с такой силой, что, казалось, легкие сжались и вот-вот были готовы вместе с трахеей вылететь наружу. Он согнулся, обхватывая ребра руками, судорожно, словно рыба на суше, глотая воздух ртом. Но он не издал ни звука. Он подавил свой болезненный выкрик ровно тогда, когда он уже готов был вырваться наружу. И это все больше и больше злило мужчину. Последняя капля рассудка пропала, когда Джек вновь выпрямился, взглянув точно в глаза отцу, убирая с лица отросшие светлые пряди волос. Он действительно был копией своей матери. К великому сожалению. - Хватит. Ты пьян. Отоспись, а утром и продолжим разговор. Хорошо? - ровным тоном ответил мальчик, уже вставая и собираясь уйти в свою комнату, но... Его остановил отец, грубо схватив того за руку и кинув обратно на диван. - Ты должен быть мне благодарен! Не смей меня затыкать! - Благодарен? За что? За то, что ты опять бьешь меня? - За то, что ты сейчас со мной! Если б не я, ты б уже отсасывал какому-то мужику рядом со своей мамашей-блядью! Если б не я, ты б жил в том же борделе, что и она, и получал бы деньги за то, что какой-то ублюдок имел б тебя в зад! Или тебе этого хочется? Видимо, да. Это все гены. Это все из-за твоей мамочки. Из-за нее моя жизнь пошла в полную дерьма жопу! Из-за нее мне приходится водиться с таким жалким спиногрызом, как ты! Как же я ненавижу тебя! - и он ударил вновь, снова по лицу. В этот раз ремнем так, что массивная пряжка полоснула по лицу, содрав нежную кожу под глазом. И еще. По животу. Джеку привычно было видеть эту ненависть в глазах отца. Привычно чувствовать боль от его рук. Но ситуация начала уходить из под контроля. Генрих стал заходить слишком далеко, уже без разбора нанося удар за ударом по хрупкому телу парнишки. Ему уже было мало кулаков. Он хватал Джека то за шею, то за руку и бросал обратно на диван, прилагая к своим движениям все больше и больше силы. Но блондин терпел. Терпел, пусть уже из глаз по изодранным щекам стекали детские слезы. Терпел, пусть и дыхание затруднилось после того, как отец слишком сильно сжал его шейку. Терпел, пока не потерял сознание от удара виском о край дивана. *** Именно с отца начала рушится моя жизнь. Именно он дал начало той твари, которой я сейчас являюсь. Если б не он, то, наверное, я б стал хорошим программистом. Или архитектором. Или просто художником. Если б он не посадил тогда во мне зерно ненависти, я б был счастлив. Меня б не довела жизнь до мысли о том, что люди - биологический мусор, который стоит отстреливать, как дворовых собак. Если б не он, то мир б не потерял бы более десяти жизней. Я стал Ангелом Смерти, который бродит по городу и уничтожает людей без разбору. Я стал Богом, который сам дал себе право решать, кому жить, а кому - умирать. Очнулся я только через две недели в больнице, в совершенно пустой палате. А я так надеялся на то, что, открыв глаза, увижу лицо отца, который будет извиняться за содеянное. Но он не пришел. Не пришел, когда я вернулся в сознание. Не приходил ранее. Не пришел и потом. Из-за него мне пришлось лежать в больнице в гордом одиночестве более месяца. Он отбил мне несколько органов. Он сломал мне несколько ребер, руку и нос. Из-за него я получил сотрясение мозга. Но меня заботили так сильно не сами последствия, а то, что я остался один. Только я и больничная палата, в которой царил запах медикаментов, от которого жутко сводило желудок, словно он сию минуту готов выкинуть все содержимое наружу. Я видел отца после этого случая только один раз. Тогда, когда выковыривал ему глаза ножом. А его тело, кстати, так и не нашли. Ибо искать было и нечего. Такой благодарности ты от меня ждал, отец? А ведь я тебя любил, Генрих Гибнер. Каково это было умирать от рук собственного же сына? *** - Здравствуйте. Меня зовут Джек. Джек Гибнер. Теперь я буду жить здесь, - со вздохом чуть слышно промурлыкал мальчишка, поднимаясь по лестнице вверх и открывая двери детского дома. Его отца лишили родительских прав. В школу он более не ходил по причине того, что его новый дом находился в совершенно другом конце Кельна. Он думал, что на этом больше не будет боли и страха. Он надеялся, что он наконец-то будет с радостью проживать каждый свой день. Наивный мальчишка. Он не знал, что на этом Ад только начался. Он не знал, что он потерял далеко не последний кусок своей человечности, кусок своего сердца, своей души.