Remember me

- Эй, Джекки! Идем с нами, а? - Габриела, не закрывая свой визгливый рот ни на секунду, активно дергала Джека за рукав футболки. Он уже три года живет в детском доме. И этого времени хватило мальчугану, чтоб понять, куда он попал. Ему не нравилось это место. Оно давило на него даже сильнее, чем родной дом. Он впервые в своей жизни почувствовал, как же могут угнетать стены и на сколько же бывают жестоки люди. Особенно дети, пусть он и сам еще являлся десятилетним мальчишкой.  - Да струсил он, оставь блондиночку, Элл, - прифыркнул парнишка лет тринадцати с рыжими кудрявыми волосами. Точно такими же, как и у Габриелы. Гибриела, или же Элл, и Габриель Бенц - близнецы. Видимо, за это их родители и прозвали почти одинаковыми именами до того, как оставили ребят в этом приюте.  - Нет. Идите без меня. К тому же нам ведь нельзя уходить за территорию дома без сопровождения взрослых. Узнают - прилетит. Я остаюсь. И вам советую, - сидя на полу возле изодранного дивана, проурчал Джек. Вообще у него были так себе отношения с местными детьми: вечно получает тумаки от четырнадцатилетнего Дитера - можно сказать, главного заводилы, активиста и сволоча, а Тобиас и Уильям, верные друзья Ди, не переставая разбрасывались оскорблениями, глупыми подколами, жестокими шуточками. Только рыжеволосая девчушка самая адекватная в этом аду. Пожалуй, она - единственный человек, с которым он чувствовал себя здесь комфортно. А ее брат...Парень тоже неплох, но слишком груб, пусть и лишней агрессии без повода не проявлял. По крайней мере к самому Гибнеру. Прозвища вроде "принцесска" или " блондиночка" - не в счет, к этому светловолосый уже привык. Не смотря на все проблемы, Джек мог себе иногда позволить прогуляться с ребятами, но сегодняшнее предложение Ди - нечто из ряда вон выходящие. По крайней мере самого Джека совсем не воодушевила идея наплевать на запреты и ночью смотаться в одно заброшенное здание, которое находилось буквально в 20 минутах ходьбы.  - Теперь понятно, за что тебя папаша-то так разукрасил. Смотреть ему было противно на труса, - послышалось противное хихиканье Дитера где-то из коридора. Как обычно, он выстрелил в самое сердце, бесшумно подобравшись сзади. За это Джек и мог с точностью сказать, что, как вырастет, обязательно вернет этому выродку должок. Но провокация сработала. К сожалению. Ибо Ди можно было отнести к крайне опасным людям. Да, он моральный ублюдок. Но когда сволочь еще и с мозгами, все разворачивается менее скучно и куда печальней. Джек был слишком наивен. Он просто не знал, что этот поход был запланирован именно для него. Он не знал, что тут, в детском доме, где он ждал спасения от гнета отца, потеряет еще один кусок своей души.  *** Я сам в первый и в последний раз тогда завел себя в ловушку. На столько простую, но на столько жестокую. Я считал, что после того случая с отцом мне будет все по колено. Я ошибался. Отец лишь чуть щекотал мои нервишки. Дитер ж сделал так, что боль разрывала меня изнутри. Я буквально чувствовал, как лопаются мои легкие, как трещат ребра и рассыпаются в щепки, прокалывая мышцы, кожу...сердце. И это всего лишь из-за унижения, которое дополнялось так же и физической болью. Именно она была для меня тогда спасением. Именно она оставляла связь с реальностью. Если б не Эрик...ох, мой милый Эрик, я сочувствую тебе.  ***  Ночную тишину развеял крик. Детский крик, полный ужаса. Крик, прерывающийся на всхлипывания и скулеж загнанного в угол пса, которому переломали все кости, а теперь тыкают иголкой в голое сердце. Крик, в котором был чуть ли не калейдоскоп эмоций. Вот только те маленькие детальки все до единой были почти черные. Страх. Боль. Паника. Ужас. Ненависть. Отчаяние. Он не заслужил этого. Но разве кого-то волнует, чего достоин мелкий сероглазый мальчишка с белоснежными волосами?  - Фу, орешь как девчонка, - затягиваясь сигаретой, с отвращением профыркал Дитер, изучая взглядом свое творение. Точнее, последствия своих игр с Джеком. На челюсти, шее и животе уже появились яркие, чуть ли не бардового цвета синяки. А запястья стягивали импровизированные наручники, сделанные из колючей проволоки, длины которой, кстати, хватило, чтоб еще сделать петлю вокруг шеи и привязать мальчишку к балке. Слишком высоко, так, что ему приходилось вставать на носочки, дабы острые отростки не так сильно впивались в шею. Так, чтоб ему приходилось босиком топтаться на холодном бетоне, полном камней и осколков. Так, чтобы мышцы начали болеть от перенапряжения буквально через пару минут, вынуждая мальчика вставать на полную стопу, затягивая петлю на своей шее, и через несколько секунд вновь приподниматься, жадно, громко заглатывая воздух ртом. - Вы только посмотрите, сразу притих. Слушайте, а ему определенно идет видок зашуганного зверька, - захлебываясь собственным же смехом, довольно проурчал Тобиас, еще и добавив смачный удар в солнечное сплетение, от чего и получил необходимые овации от главаря шайки. - Да что ты так легко-то? Сильнее надо. Смотри... - Уильям, прознав, как же заполучить уважение от Дитера, решил повторить ранее содеянное своим товарищем. Только для полноты картины еще и обвязал свою кисть цепью, от чего Гибнер с хриплым выдохом, уже не способный на крик, согнулся от боли. Точнее, попытался, да вот проволока слишком туго затянулась на хрупкой шейке, впиваясь в нежную кожу своими острыми отростками, из под которых по ключицам, на оголенную грудь, уже начали скатываться одинокие капли алой жидкости. - А где наши близнецы, кстати? - чуть слышно прошептал Тобиас Дитеру. - Кажется, они должны были идти с нами? Точно. Гбриела и Габриель. Где же они? Джек, в надежде на их помощь, еле разлепил глаза, окидывая взглядом помещение. Они-то не должны были позволить этому случиться. Они же должны были помочь. Но их здесь не оказалось. А последующий ответ Дитера далеко не обрадовал: - А, эти двое? Так они слились сразу у входа. И черт с ними, начали бы слюни распускать со своими воплями о жестокости и моралью. Они даже не понимают, что он это заслужил! Но это еще не все. Я тут приготовил еще сюрприз для этого отпрыска! Повеселимся? Верные псы Дитера тут же воодушевленно закивали. - Эй, выходи! Горячее подано! - заливаясь смехом, в полный голос выкрикнул парень, на что его дружки заинтересованно начали озираться по сторонам. Джеку же было вовсе уже плевать. *** Я? Заслужил? И чем же я это заслужил? Тем, что у меня когда-то были родители, в отличии от вас? Зависть - ваша причина такой ненависти? Не думаю. Или вы были на столько глупы, раз считали, что для человека куда приятней потерять существующее, чем не иметь вовсе? Сомневаюсь...А, может, вы правда не знали то чувство, когда что-то теплое, что-то родное, отрывают от вашей груди? То, за что ты цеплялся. То, чем ты жил. То, что тебе было необходимо. Я заслужил это тем, что отличался от вас внешне? Тем, что был более похож на аристократа в свои десять лет, а не на вшивую деревенщину? Может быть...А, может, тем, что я был иной? У меня был иной разум. Другие увлечения. Другие ценности. Я всегда был для вас какой-то белой вороной. Но нет. Вы все были белыми воронами, когда я - единственным, натуральным, черным. Вы ненавидели меня за то, что я был все равно, даже после ситуации с отцом, по-детски наивен и счастлив. Вы ненавидели меня за то, что я верил в счастливый исход. За то, что я видел красоту в том, где, кажется, ее в корню быть не должно. Вы ненавидели меня за то, что я видел мир прекрасным даже с его темной стороны. Ни один из вас этого не понимал. Не хотел понять. Отрицал. Как фанатики, зациклившееся на своей определенной вере и не желающие понять то, что хоть на долю отходить от их общепринятого стандарта. Глупцы. Только Габриела меня понимала. Хотела понимать. Она была готова принять меня. Как и Эрик. Как же я вам сожалею, мои дорогие...Для вас было бы лучше, если бы наши судьбы не переплелись так случайно. Но я вам благодарен. А тогда, в тот момент, будучи привязанным грязной проволокой к стене в заброшенном здании, почти раздетый, с синяками и кровавыми разводами, мне даже не было больно. Обидно? Да. Но не больно. Кажется, я уже привык к этому чувству, от чего оно стало для меня чем-то обычным, вроде голода. И я не раз ловил себя на мысли, что на моем лице проскальзывала улыбка, когда я в очередной раз смотрел в глаза этим свиньям. Но, как оказалось, они только тогда начали развлекаться. Самый Ад начался тогда, когда Дитер окликнул кого-то и они все дружно решили ретироваться и понаблюдать из-за угла. Я знал, что эта шайка не сделает ничего более обычных побоев и унижений. Но я не знал, чего ожидать от этого хряка, который еле вытащил свою тушу из соседней комнаты и уже потянул свои грязные лапы к моему телу. Я не верил, что они просто решили отдать меня какому-то человеку, который, судя по запаху и внешнему виду, и был постоянным жильцом данного здания. От него разило вонью потного мяса и резким перегаром. Запах разлагающейся плоти. И как же мне было противно, что этот кусок животного был первым, чьи конечности изучали каждый изгиб моего тела. Уже в ту секунду, когда чужие руки так нагло разворачивали меня лицом к стене, даже не удосужившись снять с меня проволоку, я всей своей душой желал, чтобы мое сердце вмиг остановилось. Трупам ведь уже плевать, что происходит с их телом, верно? Как же я хотел не ощущать этих скользких, липких ладоней на своих бедрах. Как же я хотел избавится от этого гнетущего чувства обиды, от этого чувства растущей ненависти. Я не боялся боли, пусть и знал в свои десять лет, что последующие действия явно не даруют мне приятных чувств. Я не боялся последующих слухов от того же Дитера, который тут же пустит их по возвращению в детский дом. Он уже слышал тот презрительный смех и возгласы: "Посмотрите, ему всего десять лет, а он уже пошел по стопам своей матери! Даже обошел ее, начав спать со всякими алкашами аж на два года раньше. А ты, Джекки, так же, как твоя мамашка, берешь за это деньги? Или тебе это просто нравится и ты делаешь ради своего удовольствия? В любом случае, теперь мы знаем, чей зад нам заменит дрочку под порнуху." Я боялся за свое "я", от которого, кажется, вновь с треском и скрежетом отделился кусок, прощаясь со мной навсегда и заменяя себя отвращением ко всем окружающим меня людям. Я боялся, что я больше никогда не смогу доверять людям. Я боялся, что я лишу себя единственного, что меня держало в этой жизни. Я боялся, что я не смогу жить сам по себе. И в тот момент, царапая лоб о кирпичную стену и глотая соль горечи, я уже знал, что более никогда не буду доверять людям. Всем, кроме одного. Я никогда не забуду тебя, мой милый Эрик. Но в тот момент я даже не знал твоего имени. Единственное, что я запомнил, так твои черные волосы, твои грубые руки и затемненные провалы глазниц, подобные черепу, словно с отсутствующими глазами, когда ты рывком оттащил от меня того ублюдка. Я запомнил твой голос, когда ты звериным рычанием прогнал выглядывавших из-за стены Дитера, Уильяма и Тобиаса. Голос...Он надолго отпечатался в моей памяти. Я очень долго бродил по улицам и вслушивался в голоса, в надежде услышать твой, чтобы подойти и отблагодарить за содеянное. Лица я так и не разглядел, когда ты отвязывал меня и кутал в свою куртку, поднимая на руки. В ту секунду мое сознание, кажется, отделилось от тела, оно сбежало из этого ада и путешествовало по чистому ночному небу. Почему оно не вернулось ко мне, когда ты тащил меня обратно в мою тюрьму? От куда ты вообще знал, куда именно меня нужно нести? Почему ты не оставил ни своего имени, ни записки, не дождался до того, как я вернусь в сознание? *** Он проснулся среди ночи, с криком вскочив со своей койки. Тело сковывала паника, которая отошла ровно тогда, когда Джек огляделся и понял, что находится в своей комнате. Он так и не смог уснуть, ожидая утром скандала от воспитателей. Но ему и слова не сказали. Никто ничего не знал. Было ощущение, что ему все это просто приснилось. И Гибнер хотел бы в это верить, но саднящие царапины на теле давали ему понять, что все происходившее ночью - реальность. И поэтому он перестал верить. Ложь. Жалкая ложь. Все до единого отвечали, что все это время он находился в комнате, никто его не приносил, а все ссадины он сделал сам, во сне, во время приступа лунатизма. Поэтому он замолчал. Четыре года тишины и отстранения от общества. Четыре года бесполезных поисков того, в кого он верил, во время коротких прогулок по городу.