Эйфория

Продрогшая любовь Ходила по пустынным Холодным улочкам В своём сиротском платье Стояла у стены С протянутой рукой Просила то, чего Никто не смог бы дать ей Все горы и все океаны Все звёзды и радуги В горе и в радости Всегда быть вдвоём И умереть в один день Взявшись за руки Не пожалев ни на миг ни о чём Мерцали фонари Летели вдаль машины Стирались очертания И размывались знаки Любовь текла бесшумно Хрустальной синевою Из глаз бездомной больной собаки У нас с тобой будут все океаны Все звёзды и радуги В горе и в радости мы будем вечно вдвоём И мы умрём в один день Взявшись за руки Не пожалев ни на миг ни о чём Бессмертная любовь Висела на кресте Сгорали в небесах Случайные кометы Мы вглядывались долго В рубиновые капли И ты сказал мне Неужели ты веришь в это? Да, все горы и все океаны Все звёзды и радуги В горе и в радости Мы будем вечно вдвоём И мы умрём в один день Взявшись за руки Не пожалев ни на миг ни о чём Безумные сплетения Экстазов и агоний Поющие органы И свечи восковые И лепестки и ленты Но гвозди сквозь ладони Наверное и вправду Всё это эйфория... ....Все горы и все океаны Все звёзды и радуги В горе и в радости Всегда быть вдвоём И умереть в один день Взявшись за руки Не пожалев ни на миг ни о чём Flёur -- Эйфория

Он взял Ала за плечи и развернул к себе. В светлых волосах Джонса застряли снежинки, на стёклах очков — изморозь. Голубые глаза сощурены, широкая челюсть напряжена — зубы стиснуты: волнуется; брови нахмурены и придают лицу болезненное, страдальческое выражение. Он выглядел очень уставшим, практически сломленным, но всё равно готов был упрямо стоять на своём. Вопреки своему самолюбию, вопреки всему. Ради него, Ивана. Альфред молчал, но его лицо выражало всё, что он мог бы сейчас сказать. Немую просьбу, мольбу; он был на грани. Иван вглядывался в это знакомое до последней блеклой ресницы лицо, не имея сил оторваться. Провёл большим пальцем по его щеке, убирая капельки от снежинок. Ал закрыл глаза, вдруг приобретая совершенно убитый, беспомощный и беззащитный вид. Когда они встретились впервые, он был таким самоуверенным, ярким, таки... непробиваемым. Только и делал что кричал да смеялся. Что с тобой сталось, Ал? Когда ты вообще смеялся в последний раз? Иван колебался. Принятое решение уже не казалось ему таким безупречно верным. Он ещё раз прокрутил все аргументы в голове, потом посмотрел на Альфреда. Тот всё ещё стоял с закрытыми глазами, безвольно опустив руки. Снежинка опустилась на бледные от мороза губы. Иван, не раздумывая, наклонился и заставил её растаять, прижавшись своими губами к холодным чужим. Замер, не двигаясь. Потом поднял голову и увидел, что у Джонса глаза на мокром месте. «Ты войдёшь в этот дом и останешься в нём». Если не сейчас, то никогда. – Ал. Послушай сейчас, что я скажу. Тот выжидательно смотрел, заранее ища в глазах Ивана ответ. – Скорее всего, это последний раз, когда мы с тобой говорим. Джонс медленно закрыл и снова открыл глаза. Снова закрыл, отстранился, снял очки. Потёр глаза, с силой надавливая на веки. Негромко сказал: – Продолжай. Продолжать было сложно. Иван собрался с духом. – Я бы мог сейчас поставить себя в положение «плохого», пытаясь убедить тебя, что от меня все твои беды в жизни и без меня тебе будет лучше. Но я слишком уважаю тебя, чтобы делать это. Ты не слепой, ты всегда это видел, и всё же продолжал любить меня. Значит, на то была веская причина. Альфред раскачивался с носка на пятку, задумчиво протирая очки рукавом оранжевого свитера. – Итак, я не буду этого делать. Вместо этого я скажу тебе куда более ужасную вещь: ты был прав. Ты знал всё лучше меня, лучше Гилберта. Да, вы оба очень много для меня значите. Но эта ценность... – Губы опять пересохли. Он нервно сглотнул и облизал их, чтобы закончить, – разнится. Потому что ты, – он постучал кончиком указательного пальца по голове, - здесь. А он... Иван, смотря в сторону, чтобы не видеть Альфреда, прижал руку к сердцу: – А он здесь. Если я после всего этого вообще имею право говорить, что у меня есть сердце. – Здесь, значит. Альфред вытащил из кармана мобильник, посмотрел время. Четыре часа до самолёта. – Хоть попрощайся со мной, что ли. Лживое спокойствие его слов выдавал дрожащий голос. Попрощаться... Если это последнее, что он может сделать для него — он это сделает. Иван потянул Альфреда за руку, возвращая его с балкона обратно в комнату. Плотно закрыл дверь. Вытащил два одеяла из-под раскладушки, кинул на пол. – Хочешь, я тебе спою? – неожиданно для себя самого предложил он. Альфред согласился, что идея неплоха и имеет право на воплощение в жизнь. Они устроились рядом на одном одеяле, завернувшись в другое, Иван не стал брать гитару и пел просто так. Всё подряд пел. Что помнил. В конце концов, на словах «привет, мы будем счастливы теперь и навсегда», он не выдержал щемящего чувства в груди и в порыве нежности повалил Альфреда на спину, обнимая его, прижимая к себе. Очки полетели в сторону, на них — футболка и свитер. Пальцы Альфреда беспорядочно бегали по его спине, то гладя, то судорожно вцепляясь до боли, оставляя красные пятна там, где завтра будут синяки. Иван всё говорил что-то, шептал какую-то чушь, было ощущение, что мозги снесло напрочь, он вообще не соображал что говорит. Джонс молчал и только прерывисто дышал сквозь зубы, закрыв глаза, уткнувшись ему в плечо носом, пытаясь вжаться в него всем телом, насколько возможно. Как назло, когда Иван почувствовал, что он уже на подходе, где-то в глубине пальто зазвонил телефон. Он попытался не обращать внимания, но, не выдержав и двух минут яростного пиликания, Джонс поморщился и сказал ему взять трубку. Иван неохотно вылез из-под тёплого одеяла. Ноги подгибались и не слушались. Раздосадованный, шатаясь, он кое-как добрёл до коридора. Вытащил орущий мобильник, вернулся обратно, рухнул рядом с Альфредом на одеяло. Нажал «принять». – Алло? Пауза. Иван пытался не слишком громко дышать в трубку, вслушиваясь. «А я тоже бегаю, – сообщил хриплый голос из трубки. – Слушай, Брагинский, ты... это... извини». Наиболее неподходящего для такой ситуации телефонного разговора придумать было ну просто нельзя. – Вань, с кем ты там?.. – невнятно поинтересовался Альфред ему в плечо. – Они не могут подождать? – Могут, – тихо, но твёрдо ответил Иван и, уже в трубку, проговорил: – Гилберт, ты чертовски вовремя. Давай я тебе перезвоню, хорошо? – Это он, да? – Альфред страдальчески скривился и пододвинулся поближе к трубке. – Он правда перезвонит. Как-нибудь... потом. Из трубки глухо донеслось «Не надо». Послышались гудки. Иван с облегчением отложил телефон в сторону. Завершив начатое, они ещё полежали рядом, греясь. Ивану снова захотелось курить. Но вставать было холодно, да и беспокоить Джонса не хотелось. Брагинский смотрел в стену, видя боковым зрением пшеничные волосы Альфреда, и думал о том, что теперь будет. Ничего путного в голову не приходило. Думать о Гилберте, когда рядом дышал в шею Альфред, было не то чтобы невозможно, а скорее просто стыдно. Джонс такого не заслужил. Вскоре Альфред ушёл в душ. Иван покурил, оделся, пытаясь снова прогреть полежавшие на холодном полу джинсы и футболку. Подождал его несколько минут. Хотел проводить до аэропорта, но Джонс отказался. Иван молча смотрел, как он застёгивает куртку, проверяет билет в кармане, завязывает шнурки на ботинках. Когда открылась, щёлкнув, входная дверь, Альфред просто развернулся и ушёл, обернувшись на пороге, чтобы взглянуть ему в глаза. Они ничего не сказали друг другу на прощание. Всё уже было сказано — только не вслух. Снова оставшись один, Иван долго не мог заснуть. За окном завывала вьюга, и как только он закрывал глаза, перед ними тут же появлялся Артур Кёркленд: одной ногой на крыше, другой в пропасти. Уже отчаявшись, он всё-таки задремал под утро. Когда он проснулся, было ещё темно. Иван тупо пялился в потолок какое-то время: сначала для того, чтобы привыкли глаза, потом просто потому, что пытался воспроизвести в памяти последние события. Лучше б не пытался... Зазвонил домофон. Натыкаясь на все предметы и косяки, Брагинский добрёл до входной двери. Оказалось — почта. Ну что ж, почему бы и нет. Может, хорошие новости. Новую жизнь неплохо бы начать с хороших новостей. Он спустился на второй этаж, всё ещё сонный. Достал из ящика толстую газету, свёрнутую в три раза. Хотел унести домой и посмотреть там, но не удержался от того, чтобы глянуть первую полосу.

РАБОТЯГА «КРАУЦ» ВПЕРВЫЕ ЗА ВСЮ КАРЬЕРУ НЕ ПРИШЁЛ НА РАБОТУ

, – воодушевлённо вещал заголовок. Иван тогда ещё не понял, что это значит. * * * Они были последними посетителями в кафе. Официант уже многозначительно поглядывал на них, проходя время от времени мимо, но Феличиано было всё равно. Он с открытым ртом слушал этого странного человека, который по ходу рассказа, для поддержания сил, перемежал сигарету с чаем и жутковато хрустел пальцами («Наташкина привычка», – с удовольствием говорил он). Варгасу было не до чая. Он пытался всё запомнить, но история была такой большой и необычной, что просто не укладывалась в голове. Порой он путался в событиях, переспрашивал; Иван терпеливо всё разъяснял. У Феличиано было ощущение, что он сам участвовал в происходящем, настолько он переживал за каждого человека. – А потом Людвиг меня побил. Сильно побил, по-серьёзному. – Иван, улыбнувшись, взглянул на притихшего Феличиано. – Ты, наверное, не знаешь, как это — когда тебя по-настоящему колошматят. Могу сказать, что больно. Я не сопротивлялся совсем, мне и самому хотелось, чтобы меня кто-нибудь как следует отпинал, так хреново было... Сейчас как-то спокойно вспоминаю, а тогда... Думал, жизнь закончилась. Тоска. Жрать не хотелось, спать невозможно, один в квартире — чуть с катушек не съехал. Сам не понимаю, как с балкона не бросился. Ещё и Оля вскоре после этого замуж вышла, уехала. Наташа ко мне переселилась. Я, честно говоря, сначала бунтовал по этому поводу... сейчас сам не пойму, почему. Наташка хорошая, любит меня очень. Но мы всё равно долго вдвоём не ужились, характеры у нас разные. Мы с ней в детстве ссорились часто из-за ерунды, и должен сказать, что мне от неё доставалось. Я-то её трогать не мог: девочка, младше. Сейчас, конечно, не дерёмся, но вместе жить... Не получается, в общем. Иван замолчал, докуривая сигарету. Феличиано ждал, пока он продолжит, но было тихо, и тогда он решился спросить: – А что... с остальными случилось? За окном зажглись фонари. Проносившиеся по шоссе машины на секунду ловили стёклами свет и с шумом исчезали в мокрой темноте. – Работа у меня с тех пор как-то не заладилась, пришлось новое место искать... Так что про коллег ничего не знаю. Про Эржебету тоже не в курсе, она с тех пор не появлялась. Людвиг какое-то время держался на плаву, потом, видимо, плюнул и оставил управление на заместителя, а сам уехал в старый дом — по крайней мере, так в газетах было сказано. Изредка делал какие-то вылазки оттуда, но в целом ничего существенного, как я понял. Не знаю, смог ли он после такого оклематься. Потерять Гилберта во второй раз было для него ударом, и я не возьмусь утверждать, что мне было хуже, чем ему. Ал тоже пропал. Я не пытался его найти, а он не пытался со мной связаться. Просто оба понимаем, что не надо. Точнее, я чувствую, а он — понимает. Если честно, мне иногда так хочется взглянуть на него хоть одним глазком. Узнать, где он, как он, нашёл ли брата... А потом понимаю — ничего в моей жизни от этого не изменится. Лучше не станет. Иван снова умолк, на сей раз просто скатывая из салфетки шарик и пытаясь скомкать его до как можно меньших размеров. Варгас в этот раз не решился нарушить молчание, и через некоторое время Иван заговорил сам. – А знаешь, в чём штука? Несмотря на всё то, что я тебе поведал, история ещё не закончилась. – Как? – удивился Феличиано. – Есть ещё что-то? – Стоит лишь взглянуть поглубже, – многообещающе заверил его Иван. – Всё поворачивается весьма интересным образом. Я его придумал. Я. Не Людвиг, не Эржебета. Он пришёл ко мне, и уйти может только вместе со мной. На перекрёстке не нашли тела. На машине не было ни следов крови, ни вмятин. На асфальте — ни волоска Гилберта Байльшмидта. Он просто исчез, как будто его и не было. Людвиг не смог ни на кого подать в суд; более того, когда он начал убеждать всех, что у него был старший брат, его чуть не посчитали за сумасшедшего. По сути он просто сбежал, прихватив с собой все доказательства того, что Гилберт Байльшмидт действительно ходил по этой грешной земле. Я думал, я про всё это забуду. Забуду, как страшный сон, вычеркну очередную страницу из воспоминаний. Но месяцы шли, а Гилберт Байльшмидт не собирался превращаться в просто вычеркнутую страницу. Напротив, он занимал всё больше и больше места. И я понял, что это оно. Гилберт пришёл не просто так. И не для того, чтобы преподать мне урок, хотя с задачей он прекрасно справился (возможно, сам того не подозревая). Он пришёл, потому что я его придумал, я его позвал. Потом уже вокруг него всё закрутилось, потому что на самом деле я внутренне не был готов к этому. Я выдумал его от нечего делать. Мне было скучно. А он пришёл — и занял мой дом, а потом мою голову и сердце. Опасно вот так вот запросто придумывать людей. Тем не менее сейчас, после всего этого, я наконец-то чувствую, что я готов. И это значит, что он должен вернуться. Он придёт. Может быть, даже этим вечером. – Сегодня? – Почему бы и нет. Они снова замолчали, и теперь было слышно, как на кухне гремит посуда. Официант исчез, бармен тоже. Большую часть ламп выключили. Они сидели в мягком полумраке, и только твёрдая сидушка деревянного стула не давала Варгасу тихонечко лечь на стол, подложив руки под голову и задремать. Он уже начал «подвисать», когда снова услышал голос своего собеседника: – Слушай, Феличиано. Как по-твоему, что такое любовь? – Это когда вы добры друг к другу, всегда готовы помочь, – незамедлительно отозвался тот. – Когда хорошо вместе. – И это тоже. Только это не всё. Любовь... – Он задумался. – Это когда ты видишь, что тебя любят не так уж сильно, но ты всё равно хочешь быть рядом, потому что иное немыслимо для тебя. Ты способен трезво оценивать ситуацию, но действуешь так, как велит тебе сердце. А ещё бывает так, что всё на свете хочет помешать тебе любить кого-то. И если тебе наплевать, и ты продолжаешь делать это вопреки всему, хочешь быть вместе с этим человеком — это тоже любовь. Или когда ты отдаёшь любовь кому-то, кто её не заслуживает — тоже. Столько всего, да? Но самое главное — тебе могут вбить в ладони гвозди, заставить ходить по горящим углям, но от этого ты не перестанешь любить. Потому что когда ты кого-то любишь, это чувство приносит тебе больше радости, чем облегчение от того, что ты можешь сойти с углей на землю и вылечить обожжённые пятки. Это... эйфория. Постоянная. Невыразимая лёгкость в душе. Как будто ты можешь летать. Феличиано слушал и удивлялся, откуда в таком жутком на вид человеке берутся такие слова. Тем временем тот, как-то мельком бросив взгляд в окно, внезапно задержал его. Иван поднял брови. На лице появилась улыбка. Он встал, отодвинув стул. Быстро оправил пальто. Посмотрел на Феличиано. – А теперь прошу меня извинить. Мне пора. Русский стремительно зашагал прочь,пробираясь между столиками, и хлопнул входной дверью. Феличиано долго вглядывался в окно, пытаясь увидеть его, но на улице было слишком темно. В Городе шёл дождь.