Пекарня

В принципе у них с Найлом даже относительно неплохо получалось присматривать за чудесной, маленькой, уютной пекарней семьи Томлинсонов. Все началось с того, что родители Луи решили устроить выезд за город на неделю, прихватив с собой девчонок и всю многочисленную родню, чтобы проводить пикнички и резвиться на природе, а пекарню оставили на Томмо. У которого тут же нарисовались весьма обширные и насыщенные планы на эту долгую неделю. После нескольких часов выслушивания длительных и, надо признать, занудных монологов Томлинсона, Найл и Гарри сами не поняли, как оказались втянуты в его план. Теперь они присматривали за пекарней, а парень Луи Лиам повез его к себе домой, показывать окрестности его родного города. Или какие-то другие окрестности, Найл, как казалось Гарри, лучше в этом разбирался. Теперь они оба вставали пораньше, ни свет, ни заря открывали пекарню, приводили в порядок зал — в общем, выполняли всю работу Томлинсона по совести. По-очереди пекли и подменяли друг друга на кассе. И им обоим нравилось. Конечно, Гарри знатно загнался. Раньше он не пек в таких количествах длительное время да еще и без помощи сестричек Луи, но у него получалось, да и Хоран способствовал, как мог. И все же даже несмотря на график, у Стайлса получалось иногда передохнуть. В обеденный перерыв он выглянул в зал и увидел, как стоящий за прилавком Хоран радостно консультирует пожилых клиенток, которые буквально окружили его со всех сторон и со счастливыми лицами слушали его болтовню. А этот божий одуванчик говорил с ними так, как будто готов каждой из них предложить руку и сердце. – ...Черничный пирог у него получается, прямо скажем, не очень, – Найл сделал рукой такой жест, будто рассказывает невесть какой секрет. – Но вот кексы с изюмом определенно заслуживают внимания. Я пока тут стоял — всю тарелку съел. Обратите, пожалуйста, свое внимание на булочки. Сахарной пудры, конечно, мало, но тут под боком всегда есть лишний пакетик. А вот ирландский хлеб, я, как ирландец, даже рекомендую... Гарри с улыбкой вернулся обратно. Ему было понятно, почему Хоран предпочитал быть кассиром — ему очень нравилось общаться с посетителями независимо от их возраста. За прошедшие два дня он уже успел со всеми перезнакомиться, все у всех узнать, нараздавать кучу ирландских рецептов и даже посоветовал кому-то мазь от боли в колене. В ответ он уже получил и корзину свежих яблок, и альбом с фотографиями из Нью-Йорка 1920-го года, и несколько банок меда с пасеки и даже пару дисков отличного рэпа от какого-то чернокожего красавчика, который этим вечером катал Найла на своей машине. На столе поднималось тесто. Это была последняя партия выпечки, и он мог отдыхать. Гарри прислонился боком к столу и задумчиво поскреб пальцем пятно от чего-то липкого. Случай трехдневной давности так и не выходил у него из головы, как он ни пытался делать вид, будто совсем не думает об этом. – Как же Вы не понимаете, – как раз втолковывал в тот день Луи, ошеломленным Найлу и Гарри, которые стояли за прилавком рядом с ним и уже больше часа выслушивали непрерывный поток его мыслей. – Вам всего-то и нужно одну недельку побыть здесь за главных. Лиам хочет свозить меня к себе домой, показать окрестности. Будете подменять друг друга, Вы же оба неплохо готовите! Да и с кассой проблем не будет. Можете даже выручку таскать... – Скажи, что просто хочешь, что бы пекарня взлетела на воздух, – ужаснулся тогда Гарри так громко, что посетители, сидящие в зале даже оглянулись. Хоран радостно отвесил ему подзатыльник и, пребывая в самом лучшем расположении духа, уставился на Луи с каким-то невыразимым восторгом — авантюры подобного рода его привлекали, в отличие от упорного труда на частных предприятиях. – По одному мы не справимся. Да и Найл стоит за прилавком пять минут, но уже съел черничный пирог целиком! – Все равно он был не вкусный, – обиделся Хоран, продолжая жевать с таким видом, словно пирог — последнее, что есть у него в этой жизни. – Пожалуйста, – улыбнулся Луи, всем своим видом показывая, что предоставит тысячу пирогов в обмен на помощь. – Если бы кого-нибудь из Вас парень решил свозить куда-нибудь, я бы помог! Вы же знаете. – Жаль такого не предвидится в ближайшие лет сто, – заметил Гарри, и по его лицу было видно, что он сдался. Конечно, в груди полыхнуло что-то вроде зависти. В глубине души Стайлс бы не отказался с кем-то поездить, позволить покатать себя или поухаживать, но к нему особенно никогда не проявляли знаков внимания, и он уже привык быть просто Гарри, который любит печь и иногда выбирается с Хораном в ближайший мегаполис в большой гольф-клуб. – Это точно, – беззастенчиво поддакнул Найл, потянувшись загребущими ручонками к маленьким, симпатичным кексикам с изюмом. Последние слова Хоран говорил уже с набитым ртом. – Одиночество — это так печально. – Неужели? – хмыкнул Луи. – Тебя каждый уик-энд кто-то куда-то катает, молчал бы. И как раз в этот момент небрежно звякнул колокольчик на входной двери, оповещающий о прибытии нового посетителя. В помещение вошел бритоголовый парень в кожаной куртке, и Луи, заметив его, оживился. – Это же Зейн, друг Лиама, – Луи встретился с ним взглядом и радушно помахал рукой, привлекая внимание. – Привет, – Парень, которого звали Зейн Малик, даже не удостоился кивнуть головой, цепко оглядываясь вокруг себя, словно видит все здесь в первый раз. Но Томлинсон все равно был оживлен, потому что друг Лиама — это друг Лиама. Все связанное с Лиамом в последнее время приводило его в жуткий восторг. – Это тот самый Гарри, который печет твое любимое печенье, – громко сказал он и от души хлопнул Стайлса по спине, так что Гарри, к своему стыду, согнулся и едва не втемяшился носом в прилавок. Малик бросил на него ленивый взгляд, а уже через несколько секунд просто вышел из пекарни. Гарри почувствовал себя неловко, как будто он ужасно опозорился, и непонимающе посмотрел на друга, но Луи это, похоже, даже не удивило. Зато Найл тогда очень оживился. – Чувствуете сексуальное напряжение? – оживился он, авторитетно затормошив Гарри. Но ему так не показалось. Стайлс чувствовал только свое напряжение, возникшее во всем теле, словно кусочки свинца в каждой конечности. От Малика же ощущалось только пренебрежение вкупе с самодовольством. В представлении Гарри все было просто. Мир был устроен по весьма незаурядной и несложной, слегка обидной, но, к сожалению, честной схеме, которая четко предписывала каждому свое место. Она представляла собой большой, разномастный пирог, поделенные на несколько кусков. Так вот, следуя теории Стайлса, есть люди, которые олицетворяют собой сгусток секса в чистом виде. Эротичные до невозможного, такие, каких мечтаешь видеть в порно. Гарри про себя звал их «куски секса». И Луи, как бы ни прибеднялся, относился именно к ним. Туда же можно было закинуть и Лиама. Это когда ты смотришь на человека, и думаешь: «слишком горяч». Но даже «куски секса» не шли ни в какое сравнение с «лакомым кусочком», которым был Найл. О-о, его хотели все — во всех смыслах — стоило ему поманить пальчиком. Девушки, парни... даже старушки мечтали, чтобы Найл оказался их внуком. Ему дарили подарки, безделушки, посылали цветочки, водили в разные места, старые женщины вязали свитера, мужчины приглашали на рыбалку. И Найл, пользуясь своим умопомрачительным обаянием, отрывался от души. Даже билеты на футбол для Луи или в театр для матушки Стайлса он доставал благодаря тому, что мог вовремя похлопать ресницами, надув губки. Себя же Гарри относил к забитым непримечательным «кускам гравия». Это те — на кого не обращают внимания; мягко говоря, переступают, чтобы достичь внимание кого-то погорячее и обаятельнее. И, конечно, речи быть не могло, чтобы такие, как Стайлс, нашли себе кого-то для длительных связей. Они помогают в пекарнях, хорошо дружат, но их никогда не выбирают для постройки отношений. И это угнетало. Вообще-то, Гарри мог бы честно сказать, что в обычной жизни это угнетало не слишком сильно. Он привык. Однако странное поведение Зейна задело Стайлса. Не настолько он непримечательный уродец, чтобы буквально от него бежать. Конечно, Гарри старался об этом не думать, но когда катаешь тесто один, а твой горячий лучший друг стоит за прилавком и пачками отбраковывает парней, волей-неволей да задумаешься, а что же не так с ним самим. Если бы это был кто-то другой, Гарри, возможно, выкинул бы это из головы, но Зейн... его взгляд был, как взгляд удава: Стайлс немел, застывал, чувствовал, что попадает в кокон. Луи бы назвал это... но о какой любви идет речь, когда один прекрасный, а второй обычный? Когда один потрясающий, а второй обыденный? Когда один волнует мысли одним своим появлением, а второй не может запомниться даже после нескольких встреч? Дать себе надежду, позволить себе любить, значит стать слабым и уязвимым. Гарри не мог позволить себе такое. Затолкав последнюю партию в печь, Гарри остановился у стола и потер перемазанную мукой щеку. Еще немного, и можно отдыхать. Надо попросить Найла убрать, а самому постоять за кассой. Силы от такого ежедневного труда постепенно сходили на нет, Гарри чувствовал себя истощенным, как будто не ел и не спал долгое время. Из-за этого повышалась тревога. В какой-то момент Стайлсу показалось, что в помещении он не один. Обернувшись, он увидел Зейна. Парень в своей неизменной кожаной куртке и ботинках на толстой подошве стоял около двери, скрестив руки на груди, и пристально смотрел на него, будто изучая. Несмотря на жар в комнате, Гарри показалось, что по спине побежали холодные мурашки. Никогда еще никто его так не разглядывал. А Зейн был так красив, что ноги сводило, и Гарри понял, что стоит в старой, потрепанной цветастой рубашке, поверх которой вообще розовый фартук, кудри в нелепом пучке и сам он, вероятно, выглядит растерянным. Сердце Гарри пропустило пару ударов. Ну как же можно приходить в такой безумной куртке, так идеально выглядеть, так... Стайлсу показалось, будто он чувствует, как Малик пахнет даже с такого расстояния. – Привет, – робко сказал Гарри, с надеждой помахав рукой. Сказать что-то большее, у него бы сил не хватило. Малик ничего не ответил. Он продолжал смотреть на него. Не делал шагов на встречу, не улыбался и не моргал. Гарри почувствовал себя гадким утенком, чьи перья покрыты ужасной, липкой, густой слизью — на столько сильно ему было не по себе из-за пристального взгляда орехово-карих глаз. Гарри попытался сказать что-то еще, но замер, цепляя взглядом восхитительную татуировку, покрывающую тыльную сторону ладони Зейна. Возможно, под курткой у него даже целые рукава, подумалось Гарри, и он прикрыл глаза, думая о том, есть ли у Малика на теле тату, а когда открыл их, Зейна уже не было. С минуту Стайлс соображал, что произошло, а потом, опомнившись, выбежал в зал, но никого не было. Совсем никого. Ни посетителей, ни мимо проходящих прохожих. И Зейна, конечно, тоже не было. Только Найл стоял у прилавка и, видимо, терзаясь муками совести, то протягивал, то одергивал руку от пышек. Гарри замер. Мог ли Зейн ему просто почудиться? – Тут случайно не заходил этот..? – Стайлс запнулся, когда Найл смерил его проницательным взглядом, почти таким же, как у Малика, хотя менее притязательным. «Этот» было малость неподходящим словом, потому что оставаясь у Найла дома с ночевкой, Гарри почти всегда случайно его вспоминал, и Хоран точно знал, что кудрявый запал, даже если сам Гарри не понимал этого. Точнее, не допускал мысли об этом и все время себя одергивал. Он в этом деле был специалистом. – Зейн. – Да, я его впустил. Он, кажется, что-то от тебя хотел, творожочек? – великодушно спросил Найл, хлопнув ресничками и все-таки схватил одну пышку. На прилавок посыпалась сахарная пудра. Гарри поперхнулся. Творожочек! Хотя это лучше, чем «патлатый». Так его дразнили в школе, и это было не очень приятно. Найл бы себе такого никогда не позволил. Тем более, его рот был занят. – Ничего он не хотел, – огрызнулся Гарри, опираясь двумя руками о прилавок и устало выдыхая. Сладкий запах по всей пекарне успокаивал его. Столы были чистыми — одной проблемой меньше, да и зал вроде бы мыть не надо, Хоран парой охов-вздохов принудил очередного поклонника привести полы в зале в порядок. Он как раз сидел сейчас в подсобке и раскладывал специи в ящичке в алфавитном порядке. Накануне, кто-то пообещал переложить для него плитку и почистить вытяжку на кухне. По секрету Хоран сообщил, что им в любом случае ничего не светит. Но пекарню пора было чуть-чуть привести в порядок. Найл улыбнулся, похлопав Гарри по плечу. – Поиздеваться разве что... – нашелся Стайлс. У него даже сердце сжалось. Хоран фыркнул, и Гарри понял, что ему не верят. Конечно, Найл себе и представить не мог, чтобы его кто-то вдруг решил продинамить или проигнорировать. Хотя, если задуматься, в средней школе он был не таким. Возможно, вовремя спохватился, чего Гарри так и не смог сделать, оставаясь кудрявым мальчиком, который очень любит печь. – Слушай, – неуверенно проговорил Гарри, отряхивая пальцы от муки прямо на пол. Найл картинно навострил ушки и выдал еще одну улыбку. На этот раз внимательную, напополам с сочувствием. От этого Стайлс почувствовал себя еще более смущенным. – Гипотетически... если бы мы были не давно знакомы, и сейчас ты увидел меня в первый раз, я бы мог тебе понравиться? Если Гарри про себя на что-то и понадеялся, то надежда разбилась, как кораблик о древние скалы, потому что Найл был непреклонен, словно выбирал себе обувь для хайкинга. – Шутишь? Конечно, нет, – беззаботно ляпнул Хоран и чуть не засмеялся, но заметив, что Гарри расстроился, смутился и даже закашлялся. На Стайлса, к несчастью, это впечатления не произвело. Он уже понял, что в пироге жизни он именно кусок гравия. – Кхм... Я имел в виду... в таком виде. То есть... ну, знаешь, плюшечка, в смысле, если бы я очень хорошо присмотрелся, то потом, возможно, может быть... – Заткнись, – посоветовал ему погрустневший Гарри и снова подумал о Зейне. Тогда нечего даже робко мечтать о нем ночами. В конце-концов, он ведь не Луи — у последнего всегда была хорошая фигура, харизма за пределами прилавка. А у Гарри ее не было в принципе. Как и чего-то другого. – Хорошо, наверное, быть красивым. – И не говори, – с готовностью согласился Найл, расплываясь в такой улыбке, словно собирался убить бетмена. – Ходят тут эти сладенькие красавчики, водят толпы своих бесящих ухажеров... – Найл запнулся, встретив уничтожающий взгляд Стайлса. – Все, молчу-молчу. С минуту Найл возился под прилавком, пытаясь найти, что еще можно было втихаря умять, а потом вдруг вскочил, поворачивая голову в разные стороны. У него даже зрачки уменьшились. Гарри это не понравилось. – Чуешь запах, вафелька? – спросил Хоран обеспокоенно и несколько раз подряд топнул ногой, как кролики во время опасности. Гарри про себя уже решил, что эти глупости ему поперек горла. – Сексом не пахнет, – закатил глаза Гарри, но блондин отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Таким взволнованным он был в последний раз, когда бабуля Мэгги случайно пережарила индейку. – Да нет, киш, пахнет горел... – начал он, а Стайлс, ведомый странным чутьем, уже сорвался с места, пытаясь спасти последнюю партию сдобных булочек на сегодня. Как оказалось, это не последние булочки, которые были испорчены из-за Зейна, так что в скором времени Найл приноровился соскребать горелую часть ножичком и продавать булочки за полцены, пока Гарри носился по кухне, пытаясь ее проветрить и вымыть. Стоило Гарри зазеваться, как все шло наперекосяк. Он останавливался, вспоминал Зейна, его глаза, и мир плыл под ногами. Приходил в себя он только когда Найл тыкал его в спину скалкой, заходя, чтобы проверить, занят ли Стайлс делом, а то вдруг он месит тесто. Из широкого ассортимента выпечки, Гарри не испортил пока только свое фирменное печенье. И, по словам Найла, Зейн почти каждый день приходил, чтобы забрать печенье. В пятницу Гарри вышел как раз в тот момент, когда Малик складывал на прилавок горстку мелочи, а Найл упаковывал его в коробку. – Хоть бы раз ты остался, блинчик, – беззаботно сказал ему Найл, пытаясь разобраться с коробочкой негнущимися в прохладном зале пальцами. Гарри чуть не упал — из Зейна блинчик, как из него же творожочек. – А то ходишь туда-сюда, смущаешь пекаря, и ничего не говоришь, оладушек. Так Гарри понял, что Оладушек снова смотрел, как он печет, пока Стайлс этого не замечал, полностью увлеченный работой. И самим Оладушком. Мысленно. – Дай сюда, ты не умеешь, – резко сказал Зейн, отбирая коробку. Слова Найла он пропустил мимо проколотых ушей. В какое-то мгновение Гарри показалось, что он оглох. До этого Стайлс ни разу не слышал голоса Малика, но он оказался даже лучше, чем кудрявый мог себе представить. Такой плавный, переливающийся, как блики на ракушках каури, тягучий, как крепкий кофе, идеально подходящий тяжелым ботинкам, куртке, самому Зейну. Стайлс попытался его впитать целиком и полностью, ведь когда Луи вернется, с ним вернется и Лиам, Зейн больше не будет приходить — для него все будет покупать Пейн, но даже если Малика и занесет сюда нелегкая, когда сестры Луи снова появятся в пекарне, Гарри уже не будет выходить к прилавку. Да и у Зейна наверняка кто-то есть. Зейн — кусок секса в чистом виде, во внутреннем рейтинге Гарри король и фаворит. Такие быстро находят себе длинноногих вешалок. – Куда-то спешишь, пряничек? – продолжал щебетать Найл. Гарри показалось, что еще одно милое прозвище, и Найла закатают в рулет. Он бы и сам это сделал — ему показалось, Хоран бессовестно флиртует с посетителем. – Да, – Зейн поднял глаза и увидел Гарри. Последние слова он произнес глядя конкретно на него. – Меня ждет девушка. От удивления Найл даже не пересчитал деньги и не попрощался, когда Зейн выходил на улицу, хотя обычно щебетал без умолку. Зато стоило ему закрыть дверь, как они на перегонки ломанулись к окну, чтобы удостовериться — девушка и впрямь была. Высокая блондинка с длинным конским хвостом стояла, оперевшись на его байк, и ждала Малика. Как они тронулись с места, Гарри не видел — глаза заволокла пелена. Не обращая внимания на Хорана, он заперся в кладовой, чтобы проплакаться там. Когда он вышел, слезы уже не лились, Стайлс просто потихоньку икал. Про себя Гарри решил, что если Хоран скажет что-то в роде: «Я так и знал, что ты влюбился», он двинет его по лицу. Но Найл молчал, демонстративно раскладывая сдобу, которую Стайлс должен был вытащить. – Спасибо, – силясь, проговорил Гарри. Он почти задыхался. От нового потока слов и мыслей парня буквально трясло. – Да чего уж там, сахарочек, – мягко отмахнулся Найл, механически расклеивая ценники. Кажется, он тоже был разочарован. Если бы Хоран вел блог, фотография Гарри была бы там под заголовком «Переживаю за его отношения больше, чем за свои». Хорошо, что у него не было этого блога, иначе бы Гарри умер от позора. – Слушай, – он даже не повернулся, когда говорил это. Его руки двигались с космической скоростью фасовщика. – Не такой уж этот фокачча и красавчик. Если хочешь, круассанчик, можем проколоть ему шины, когда придет в следующий раз. – Спасибо, – повторил Гарри, чувствуя, как в глотке пересыхает. «Должно быть выгляжу я сейчас отвратительно», – подумал Гарри и, выпив воды из бутылки, ушел умываться. Когда он взглянул в зеркало, чуть не расплакался еще раз — красное лицо, расширенные поры (Гарри не подумал бы о порах, если бы Найл вечно не разглядывал их в крошечное зеркальце), покрасневшие белки глаз, налипшие ко лбу пряди волос, весь потрепанный. Даже если бы Малик был не по девочкам, ловить тут было бы нечего. Успокоившись, умывшись и, на сколько это возможно, приведя себя в порядок, Гарри снова вернулся к Найлу, который стоял, решительно уперев руки в бока. На прилавке стоял свежий латте и пончик, явно заготовленный для него. Гарри понял, что будет речь, и попытался морально настроиться. – Мой новый знакомый, – начал Хоран, смакуя фразу «мой новый знакомый», словно его знакомый — сам президент Обама. Найл всегда рассказывал о своих новых знакомых с такой нежностью, словно собирался проводить с ними по меньшей мере остаток жизни. А по факту выходило так, что он даже имен их не помнил. Гарри приготовился слушать, как хорош его новый знакомый, но Найл не оправдал его ожиданий. Хорана сейчас волновало совершенно другое. – Позвал меня сегодня вечером на встречу с одним крутым японским гольфистом. Так вот, эклерчик, я бы хотел отлучиться, перебрать немного опыта, турнир-то не за горами. Если ты слишком устал... – Нет, я постою здесь, – сказал Гарри, понимая, что не может вынуждать Найла проводить вечер, который он так давно планировал, с его унылой рожей. Чисто физически он хотел уже выпить свой кофе и закусить пончиком. – Печь все равно больше ничего не надо. Иди. Развлекайся. – Ты уверен, бискотти? – Найл не знал, как обрадовалось его лицо, иначе бы устыдился. – Я имею в виду, мне неудобно оставлять тебя одного в такой момент... – Все нормально, – повторил Гарри, все больше сомневаясь в своих словах. Сейчас ему больше всего хотелось побыть одному. – Тарталеточка, ты лучший, – просиял Найл и, обняв Гарри на прощание, выбежал из-за прилавка и, накинув легкую куртку, ломанулся на улицу, где его уже ждал на машинке новый приятель. Гарри устало плюхнулся на табуретку. По-хорошему, да, надо идти домой, но он обещал Луи, а если обещаешь — значит работаешь. И работаешь на совесть. Такой у Гарри был девиз. Он-то помнил, что Томлинсон и в зной, и в снег, и в минуты отчаянья открывал пекарню вовремя и закрывал тоже вовремя. И все же Стайлс стал готовиться к закрытию заранее. Подмел зал, протер столы и стал размышлять, что делать со скоропортящейся выпечкой. Обычно ее быстро раскупали, потому что она пеклась в небольших количествах, но сегодня так не сложилось. Гарри искренне понадеялся, что вдруг в пекарню зайдет прекрасный принц и купит всю выпечку, а Стайлс, за неимением новой партии, сможет с чистой совестью уйти, если, конечно, вышеупомянутый принц не прихватит его с собой. Под прилавком Гарри нашел Gay Times, явно принадлежащий Луи, судя по тому, что выпуск был месячной давности и в нем были подчеркнуты красной ручкой объявления о знакомствах. Найл таким не баловался. Зачитавшись, он не заметил, как позвонил колокольчик. В какой-то момент Стайлсу показалось, что он чувствует смутно волнующий запах, и вдруг перед его носом бухнулась знакомая коробка, ранее виденная у Найла в руках. – Я пришел вернуть. Оно соленое. Стайлс молниеносно поднял глаза. Перед ним стоял Зейн — куртка расстегнута, пряжка в виде черепа на ремне сверкает, глаза блестят, словно янтарь. Гарри сглотнул слюну и отложил журнал, стараясь, чтобы Зейн не заметил, что изображено на обложке. Но Зейн заметил. – Ну, если персонал на работе занят чтением таких журналов, я даже не удивлен, почему печенье на вкус такое. Гарри вспыхнул, обиженный не столько за себя, сколько за пекарню Томлинсонов. – Так, во-первых, – заявил Гарри, резко поднимаясь с табурета, ведомый праведной (хотя по факту полностью субъективной) яростью. Они с Зейном были почти одного роста. – Журнал вовсе не мой. Во-вторых, даже если бы он был моим, это совсем меня не определяет, – с каждым словом Гарри выплескивал всю злость, скопившуюся за эти дни долгого ожидания, все чувства, которые так быстро выросли, всю разбившуюся надежду, которую этот хмурый смуглый парень у него вызывал. Внутри него кипела обида за такое несправедливое отношение к своей персоне. И не разделенная любовь. – И, в-третьих, я здесь даже не работаю. Я просто подменяю. А если тебе не катит мое печенье — вали в другую пекарню. Когда «вали в другую пекарню» отзвенело в пустом зале, Гарри понял, что натворил. И полетели прахом все наставления старого Томлинсона, который в свое время обучал и его, и Луи. Он и сам не ожидал от себя такой наглости, тем более по отношению к клиенту. «Ну, сейчас я огребу», – подумал Стайлс, неловко переступая с ноги на ногу. Байкеры славились своей вспыльчивостью. Гарри даже представил, как его макушка стукается о прилавок, и испуганно вздрогнул. – Воу, ты чего? – внезапно удивился Зейн, и лицо Гарри залила краска. Он-то ожидал чего-то в роде: «да как ты со мной разговариваешь», а Зейн как будто спросил: «что с тобой не так?» в более мягкой форме. – Я же просто пошутил, а ты так реагируешь. «Если я сейчас же не провалюсь сквозь землю, я сам прокопаю ложками туннель». Даже если у него есть девушка, думал Гарри, это не повод ему грубить. Возможно, Зейн как человек был не очень, но он был клиентом. – Слушай, ну, пересолил и пересолил, просто поменяй мне его, и я пойду, – тем временем продолжал он, пока Гарри думал, куда деть себя от стыда. – Извини, – пробормотал Гарри, заливаясь краской. – Тебя должно быть ждет твоя девушка. – У меня нет девушки, – отмахнулся Зейн, оглядывая пекарню, словно видел ее впервые. – Я просто подвозил приятельницу. Надежда, утонувшая в отчаянье, поднялась на поверхность, замерцала, как солнечный свет, но Гарри знал свое место. Со скоростью молнии он поменял печенье, удостоверившись, что оно такое, какое нужно, и даже накинув сверх нормы, чтобы как-то возместить неудобства перед тем, как выложить на прилавок коробочку, и готовился запереться в подсобке, когда посетитель уйдет. Но Зейн не уходил. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами, так что Гарри стал нервничать еще больше. Сейчас Зейн уйдет. Вот сейчас. – Слушай... – неуверенно проговорил Гарри, не сводя взгляда с Зейна. Малик облизал губы: сначала нижнюю, потом верхнюю. – Я мог бы как-то загладить вину. Лицо Зейна мгновенно поменялось. – Что ты имеешь в виду? – спросил он, поправляя куртку. Рукав задрался, и Гарри все же увидел краем глаза татуировку. Впрочем, даже просто пристального взгляда Зейна было достаточно, чтобы пригвоздить Гарри к полу. – Я мог бы загладить вину, – повторил Стайлс слабым голосом. – Я не хуже, чем мое печенье. Зейн ничего не ответил. Схватив со стола печенье, Малик, не говоря ни слова, исчез из пекарни. Сгорая от стыда, Стайлс сполз на пол. Его трясло. Когда Луи вернулся, Стайлс сразу попросил себе отпуск на несколько рабочих дней. Томлинсон даже не удивился, что Гарри так вымотался. Неделя работы морально его истощила. А еще он не мог слышать, как Луи счастлив со своим байкером. Его вообще теперь мутило от слова «байкер». Да и слушать про похождения Найла не было никаких сил: Гарри, конечно, привык к его приключениям, но смотреть, как все вокруг счастливы, будучи несчастным самому, было невыносимо. Он провел в доме четыре дня, пытался даже первый день смотреть ситкомы, дабы забить голову, но Зейн не шел из головы. Как он мог сказать ему такое? Как он мог предложить себя, как... Гарри даже мысленно не мог договорить. Тогда Стайлс открыл старую книгу Энн, в которую собирали рецепты всей его семьи, и стал печь. Он пек днями и ночами, и печенье выходило все более нежным, булочки пышными и воздушными, корзиночки таяли во рту. Отчим сказал, что поправился за этот уик-энд на пару кило. Возможно, он даже не шутил. К новой рабочей неделе Стайлс появился в пекарне. Луи стоял за прилавком, заворачивал для какой-то старушки пряники, когда он заметил Гарри, и его лицо просветлело. – Ну, наконец-то, – крикнул Луи, помахав ему рукой. Стайлс посторонился, пропуская старушку. Она, улыбнувшись, подняла сухонькую ладошку в знак приветствия. Гарри тут все знали. – Без тебя тут сумасшедший дом. Я скучал по тебе, старый ты ловелас. – Ловелас? – спросил Стайлс, повесив свою сумку на крючок и туда же пристроив куртку. Луи вышел к нему и облокотился на витрину. За ней Стайлс увидел какой-то несусветный ужас, который мог бы отпугнуть всех клиентов. Коричневые пятна, отдаленно напоминающие мармелад. Коробка таких стоила бакс. Гарри подумал, что это расточительно по отношению хотя бы к сахару. – А это что за кошмар? – Об этом я и говорю, – Луи понизил голос до шепота, опасливо оглядываясь на кухню, где что-то громыхало. Видимо, сестры работали не покладая рук. – Я только вышел на работу, как пришел этот сумасшедший. «Где курчавый? Хочу его видеть!» Он приходил всю неделю, все капал нам тут на мозги... – И? – упавшим голосом спросил Гарри, краснея до корней волос. Томлинсон великодушно сделал вид, будто не заметил этого. – Ну, он что-то там втирал про то, что ты испортил ему печенье и как бы обещал загладить вину, – Томмо как-то очень одобрительно хмыкнул. Гарри казалось, сейчас на его щеках можно яичницу жарить. – Но тебя не было, и... в общем, этот ужас — его рук дело. Он зовет это мармеладом, а я — сушеными личинками мух. – Он — это Зейн? – Да, он на кухне! – нетерпеливо повторил Луи, за шкирку впихивая Гарри внутрь. Стайлса раздирало любопытство, но он мгновенно все увидел своими глазами. Зейн, закатав рукава простой рубашки, стоял в окружении сестренок Томлинсона и пытался раскатать тесто. Заметив Гарри, Малик даже виду не подал, что они знакомы, как-то общались или между ними что-то произошло, он просто отложил скалку и протянул руку, испачканную мукой, для того, чтобы Стайлс пожал ее. Глаза, тем не менее, он не отводил — глубокие, похожие на горький шоколад. Прикосновение к Зейну было сродни удару молнии, но оно прекратилось почти мгновенно. Малик постигал азы работы в пекарне. А потом целый сумасшедший день. Они не разговаривали, но Гарри чувствовал его. И на кухне стало еще жарче. И хотя пек Зейн из рук вон плохо, на подхвате работал прекрасно. Может, сказывался отдых, но работа кипела. Ошибок Гарри больше не совершал: выпечка выходила превосходно. После обеда сестры Томмо ушли, и они остались на кухне одни. Гарри отправил в печь огромный яблочный пирог на всю противень. Отступая на шаг, чтобы как обычно понаблюдать, как творение поднимается в печи, Стайлс наткнулся на чью-то широкую грудь. Конечно! Он на мгновение забыл, что Зейн здесь. И смотрит на него. – Я говорил тебе, что ты красив, когда работаешь? – прошептал он ему прямо на ухо. Гарри вздрогнул. Он старался не отрывать взгляда от пирога и вообще ни на что не отвлекаться, кроме его выпечки. – Нет. Ты мне вообще ничего не говорил. – Тогда надо поговорить, – решительно сказал Зейн, разворачивая Гарри к себе лицом. Стайлс не мог думать ни о чем, кроме того, что Малик положил свои руки на его плечи. Свои божественные руки на его ущербные плечи. – Здесь, если тебе вдруг захочется уйти. – Хорошо, – ответил Гарри, раздираемый любопытством. Малик впервые так с ним разговаривал. Он всегда только смотрел. Точнее, пялился. А потом исчезал, оставляя после себя какой-то смутный, знакомый запах и смятение в голове. А еще боль. Это самое явное. Но теперь Зейн здесь и хочет поговорить. А Гарри настолько влюблен, что готов выслушать, что угодно. – В общем, когда я попробовал печенье, я был поражен, – начал Зейн, и у Гарри отлегло от души. Это просто разговор про печенье, а не «пошел ты, педик». Хотя, Стайлса не покидало разочарование из-за того, что он все-таки не шибко понравился Малику. Впрочем, это вполне вписывалось в его теорию. – И, извини, но я был свято уверен, что его пекла милая, кудрявая девушка... – Сюрприз, – неловко махнул рукой Гарри. – Девушка с шарами. Зейн, как ни странно, рассмеялся, и Стайлс заподозрил, что у Малика проблемы — еще никто, кроме Найла, не смеялся над его идиотскими шутками. Луи вообще бил чем-нибудь по затылку за такое. Энн тоже беспокоилась, что Гарри за его шуточки когда-нибудь поколотят. – Я ел печенье, чувствовал любовь, которая была вложена в него. И я что-то воображал, и в конечном итоге... ну, влюбился в образ, – продолжил Малик, и кудрявый почувствовал себя крайне неловко, потому что оказался вовсе не милой кудрявой красоткой со скалкой в беленьких ручках. У него не было длинной юбки по лодыжки и мягких подушек, помещающихся в кружевном лифе. Чувство было сродни унижению. Малик будто не замечал метаморфоз его лица. – Это звучит глупо, но так произошло. А когда я тебя увидел, я даже поверить не мог. Такое мягкое и нежное печенье, такая любовь и такое тепло, которое я почувствовал только надкусив... и вдруг печет парень. Я все думал о тебе, думал... пытался разобраться в себе. Стал приходить и смотреть на тебя, и чем больше я на тебя смотрел, тем больше я понимал, что ты зацепил меня. Уже не твое печенье, а ты сам. Просто... я не гей, понимаешь? Гарри кивнул. У него мысли собрались в один большой болезненный узел. Он уже ничего не хотел. – Но ты мне нравишься, – рассердившись на такое безразличие, процедил Зейн. Гарри мельком показалось, что он видит румянец на смуглой коже, но списал это на освещение. – Я не знаю, как это объяснить, понял? – Да понял, я понял, – растерянно проговорил Гарри. Он уже понял, что ему точно ничего не светит. Так он мысленно играл словами. Как говорил Найл — держись подальше от людей, которые говорят тебе «я не гей, но ты мне нравишься». Они в конце-концов наступят на себя и с тобой не будут, чтобы казаться нормальными в глазах своих друзей и приятелей. Такие отношения не приносят ничего кроме разочарования и неприятных осадков на душе. Боль в который раз тупо отозвалась где-то под сердцем. Не имеет смысла упрашивать Малика или совершать другие глупости. Зейн на его внутренние терзания внимания, похоже, не обращал. – Я приходил и влюблялся все сильнее. А когда ты мне нагрубил, я понял, что нравишься ты мне не потому что похож на девочку или талия у тебя там тонкая, дело не в том, что ты слегка манерный, когда находишься в компании своих друзей, – Гарри уже приготовился обижаться. – А потому что ты парень, ясно? И я не гей, потому что мне не нравятся парни. Мне нравится один парень, и это ты, – на духу заявил Зейн и вдруг спохватился. – Но если это был не твой журнал... – Да забей ты на этот журнал, – отмахнулся Гарри, не зная, что ответить на фактически признание в любви. – Я по мальчикам, если тебя это волнует. – Уже не волнует, – ответил Малик, улыбаясь. – Снимай чертов фартук. «Это чертова кухня!» – пытался остановить себя Стайлс, но руки сами развязали тесемки, а потом Малик положил свои руки на его бедра и, о чудо, поцелуй. Сладкие губы, попробовавшие сегодня немало сырого теста, слились с его губами, и Гарри чуть не растаял: будто что-то мягкое, пушистое, свернулось в животе комочком. А дальше — умелые руки Зейна на всем теле, перепачканный мукой стол, в который он уперся локтями, тяжелое дыхание прямо около уха. И все неторопливо и очень уверенно: Зейн сам стащил с него одежду, сам пристроил у стола, так же внимательно разглядывая его, как и раньше. У Гарри не было ни сил, ни желания думать о том, как он будет потом отмывать рабочую поверхность, его волновал только Зейн. Ближе, чем в его робких фантазиях, горячее, чем можно было себе представить. Он был так глубоко в нем, как наверное никто и не был, с каждым толчком разливая по телу тепло. Зейн целовал его. Невероятные теплые губы, скользящие по влажной коже, заставляющие Гарри выгибаться. Каждый раз, стоило ему приникнуть к нему, Стайлс ощущал, будто в вены проникает пузырек воздуха, и он умирает, мучительно-сладко и тягостно. Стайлс смешивался с ним. Каждое движение Зейна отдавалось в нем, а Стайлс отдавался ему, как только мог. Как белый и темный шоколад, они напоминали теплую, тягучую сладкую массу. Во всяком случае, для Гарри не было никого более сладкого. Гарри слышал, как Зейн движется в нем, не только чувствовал. Этот звук и звук шлепков о его тело, прикосновения к самому сокровенному, влажные поцелуи, проникновенный шепот — Зейн продолжал твердить, как много думал о нем, как не мог выкинуть из головы — приближали Гарри к финалу. В его теле томился жар. Он накатывал, буквально судорогой по ногам, дрожью в тонких пальцах, но Малик держал его. Даже когда сам приблизился к пику — это произошло одновременно — он продолжал удерживать его. Задыхаясь, от обуявшего его пожара, Гарри почудилось, что Зейн все же сказал ему три заветных слова. Почти сразу Стайлс встал на ноги. Он смотрел на Малика, пытаясь понять, что это значило, и что Зейн собирается делать дальше. Малик облокотился на стол и посмотрел на него тем самым взглядом. И только в этот момент Гарри понял, что это значит. Таймер звякнул — пирог был готов.