Слишком человеческое

Читатель испытывает некоторого рода пугливость и недоверие даже к морали, более того, его немало искушает и поощряет к защите худших вещей мысль: а что, если это - только наилучшим образом оклеветанные вещи? Ф. Ницше "Человеческое, слишком человеческое" Хорошо молчать совместно, Лучше - вместе посмеяться, Под шатром шелковым неба, На зеленом мху под буком. Сладко громко посмеяться, Зубы белые поскалить. Помолчим, коль дело ладно, Если ж худо - посмеемся, Поведем его все хуже И опять смеяться будем И, смеясь, сойдем в могилу. Ф. Ницше "Человеческое, слишком человеческое"

      На застиранном покрывале — а какие ещё могут быть в захолустном придорожном мотеле — сложив ноги по турецки сидит чернокожий мужчина. Одет он с нетипичной для цветных неброскостью, только волосы скручены в дреды, что тёмными сосульками нависают над лбом. Мужчина смотрит в распахнутый нетбук, чешет щёку, с трудом попадая толстыми пальцами по маленьким клавишам, печатает: «Пролог». Немного подумав, он меняет форматирование и располагает надпись по центру.        — Ну, что там у тебя? — в распахнувшемся проёме двери показывается женщина в белом банном халате и с вафельным полотенцем на голове. На её бледном лице ещё блестят капельки воды, но она не обращает на это ни малейшего внимания.       Мужчина вскидывает голову, ухмыляется самодовольно:       — Пишу пролог.       Женщина хмурится:       — Что за странная фантазия писать пролог сейчас, когда история почти приблизилась к финалу, — в голосе её звучит досада. — По-моему, прологи пишут прежде всего остального.       — Не будь занудой, Нимуэ, — он ухмыляется ещё шире, и на его зубы ложится жёлтый отблеск света болтающейся под потолком электрической лампочки. — К тому же, ты знаешь, они уже давно были близки к тому, чтобы найти и прочесть собственную книгу. А если бы им удалось раньше? Нельзя было начинать с пролога, это сделало бы историю чересчур ясной. К тому же, нельзя лишать их шанса догадаться обо всём до того, как мы разъясним — без подсказок, самостоятельно.       — И они догадаются?       Мужчина пожимает плечами:       — Если захотят. Разум у них есть, а как им пользоваться… — он делает широкий жест рукой, — их личное дело.       Нимуэ хмыкает неодобрительно, но всё же перестаёт буравить собеседника взглядом, садится в глубокое кресло, закидывает ноги на невысокий журнальный столик и погружается в задумчивое рассматривание собственных ногтей.       Мужчина возвращается к прерванному занятию.       Сначала он касается клавиатуры медленно и опасливо, точно она может разлететься под ударами его пальцев, но уже спустя несколько минут он забывает об осторожности и, согнувшись в три погибели, быстро набивает за абзацем абзац. Закончив страницу, он бросает выжидающий взгляд на развалившуюся в кресле женщину:       — Не хочешь взглянуть, что у меня вышло?       Женщина вздыхает как-то устало, взмахивает тонкой рукой:       — Ладно уж, читай.       Он откашливается:       — «Случилось это в начале времён, когда не было ни добра, ни зла, ни тьмы, ни света, а в мире, что позже будет назван Зачарованным Лесом царили вечные сумерки… Но люди уже населяли эти места. И однажды великий волшебник посетил этот унылый край и принёс в него магию…»       — Нет-нет-нет, — прерывает его женщина решительно. Она пересаживается на кровать и, не обращая никакого внимания на распахнувшийся халат, толкает мужчину локтем в бок. — Никуда не годится… Ты бы ещё «Вначале было Слово», написал. — Она фыркает и произносит ехидно: — Великий Волшебник!..       — Хм, — мужчина прочищает горло, потирает ушибленные рёбра. — И как ты прикажешь писать о том, что уже произошло хрен знает когда, тут же никакой многовариантности в помине нет…       — Многовариантности, — дразнит его женщина, и прижимается к затянутому колену собеседника голым, ещё чуть влажным бедром. — Иногда, мой милый Мерлин, ты напоминаешь мне нашего последнего автора… Тот тоже начисто лишён воображения.       — Ты про Айзека? — переспрашивает мужчина, не без интереса рассматривая ложбинку между грудями своей собеседницы.       — Я про Генри-младшего, — отрезает Нимуэ и запахивает халат. — Я вижу тебе не терпится испробовать все возможности наших новых тел?       — Угу, — ворчит Мерлин, по собачьи склоняет к голову к плечу и вываливает изо рта язык. После пары пыхтящих вздохов, он прячет его обратно. — Узнать, где у тебя теперь эрогенные зоны.       Нимуэ смотрит на своего партнёра, любовника, мужа и врага, долгим взглядом. Уголки её губ приподнимаются в едва заметной улыбке, но она не включается в игру и говорит с прежней резкостью:       — После десяти часов на велосипеде — нигде.       — Я думал, это будет забавно, — Мерлин игриво касается её шеи, но женщина лишь поводит плечами, сбрасывая его руку, и недовольно морщится.       — Не забавно. Я не нахожу боль забавной. По крайней мере, когда больно мне. И, — добавляет она чуть более спокойно, — вернёмся к тому, что ты написал…       — Так вот в кого Голубая такая зануда!       — Технически, я её не создавала, к тому же…       — Ладно, — перебивает её Мерлин примирительно и поднимает руки вверх в знак капитуляции. — Скажи своё веское слово! О том, что я написал.       Нимуэ улыбается чуть шире, потягивается, ставит нетбук к себе на колени.       — Хорошо! Скажу в тысячестодвадцатьвосьмой раз, то, что ты прекрасно знаешь и без меня, — качает она головой шутливо. — Когда ты берёшься писать в прологе о том, что произошло «давным-давно, и нифига уже не изменишь», — последнюю фразу женщина произносит, умело пародируя интонации мужчины, — Нужно писать не всё, начиная с заселения мира, а только то, что имеет непосредственное отношение к истории, что происходит здесь и сейчас. И все твои цветастые подробности, — она вглядывается в экран, выделяет весь написанный на странице текст синим и безжалостно жмёт на «удалить», — обо всём, что было вокруг, зачем и для чего, не нужны.       — Ааа! Что за!.. — вскрикивает мужчина, едва не подпрыгивая на кровати, и обхватывает голову руками, — Так просто, да!       — Я же сказала, все эти подробности — не нужны, — невозмутимо повторяет Нимуэ. — Единственное, что имеет для них значения, то, как появилась Голубая. Не стоит давать им больше, чем они могут вместить. Если, конечно, — женщина хихикает, и усталое выражение, словно прилипшее к её лицу, сменяется озорным, детским, — ты не собираешься основывать новую религию.       — О, нет, этого с меня хватит! — восклицает Мерлин с выражением панического ужаса на лице.       — Хорошо, — смеётся Нимуэ. — Ну, мне писать свою версию, или ты сам расстараешься?       — Я, — Мерлин смотрит лукаво, — лучше сначала бы повторил то самое, что предшествовало появлению на свет Рул Горм.       — Тебе не надоело? — спрашивает Нимуэ с деланной строгостью, но её пальцы уже касаются его лица, и забытый нетбук, соскальзывает с колен и заваливается набок.       — Мы слишком недолго пробыли в этом облике, — хрипло отвечает Мерлин, оглаживая покатые женские плечи. — И это так… интересно… я не вижу твоих мыслей, не чувствую твоими ощущениями, и мне каждый раз приходится угадывать, ошибаться… — Его ладони скользят по её шее, поднимаются вдоль позвоночника. — Это как приключение…       Он хочет добавить ещё что-то, но Нимуэ затыкает его старым как мир способом — поцелуем.       Спустя полтора часа Мерлин возвращается к нетбуку, что за время их с Нимуэ любовных игр успел упасть на пол и перезагрузиться, благословляет человека, придумавшего автосохранение, и на миг задумывается, застывает перед мерцающим экраном.       — А, как напишется, так напишется, — бормочет он себе под нос и печатает:       «Однажды, когда Зачарованный Лес был так молод, что самый старый его дуб мог обхватить даже ребёнок, а людей было ещё так мало, что поселение из пяти домов считалось большой деревней, любой домишко, обнесённый земляным валом — замком, и звери, живущие в глубине лесной чащи, успевали родиться и прожить весь свой век, ни разу не встретившись с человеком… В те давние времена Мерлин и Нимуэ, первые чародеи, посетившие этот молодой мир и принёсшие в него волшебство, любили друг друга на лесной поляне. Губы у них болели от поцелуев, а от криков их страсти разлетались птицы. Обессилев, влюблённые уснули и не увидели, как в ночи на поляне выросло новое, невиданное прежде растение: листья и стебель были синими, а матово-белый бутон казался голубоватым в лунном свете. Наутро, когда Мерлин и Нимуэ пробудились, бутон раскрылся, и из него выпорхнуло крошечное создание. Несмотря на свои размеры, оно обладало большой магической силой.       — Это порождение нашей любви! — рассмеялся Мерлин.       — Да, — согласилась Нимуэ. — И каждый раз, когда в землях Зачарованного Леса, мужчина и женщина будут соединятся в любви, одинаково сильной, без лукавства и притворства, не превозносясь и не таясь, не ища выгод себе или ущерба другому, в заоблачных лугах будет появляться ещё одна такая фея.       Никто не знает, угадала ли Нимуэ желание молодого мира, или молодой мир пошёл на поводу у её желаний, только слова её, едва они были произнесены, стали истиной, и она поняла это, и Мерлин тоже понял.       — Не случится ли так, что эти малютки заполонят всю округу? — спросил он несколько встревоженно, но Нимуэ только рассмеялась в ответ. Она была немного старше и мудрее своего любовника и уже знала, что истинные чувства встречаются гораздо реже, чем можно подумать. Но Мерлин не успокоился: — Феи слишком уж могущественны, не используют ли они свою силу во зло?       — Ох, — утёрла слёзы смеха Нимуэ, — они не смогут. Смыслом их жизни будет помощь людям, не всем… Но, хотя бы детям и влюблённым, и тем, чьи помыслы и сердца чисты… Могущество фей не будет полным — ни одна из них не сможет узнать и использовать свою подлинную силу, пока не полюбит такой же любовью, как та, что её породила.       И снова слова Нимуэ стали истиной. Слишком много магии пробудили Мерлин и Нимуэ в этом мире: она плескалась в воздухе, смешивалась с соками земли, отзывалась на каждое сказанное слово. Впрочем, Нимуэ говорила складно, и Мерлину оставалось добавить совсем немного.       — И полюбив так, они получат власть разделить свою силу с тем, кто станет их избранником.       — Всегда ты пытаешься вникнуть во все эти мелочи, всё предусмотреть, — шутливо упрекнула Мерлина Нимуэ. — Я вот считаю, что мы должны давать больше свободы существам, которых порождаем. В конце концов, мы не демиурги, а только проводники силы, которую сами не понимаем до конца.       Мерлин не согласился, он был ещё очень молод, пусть и старше Зачарованного Леса на несколько столетий. Он ещё думал, что может уберечь кого-то, предусмотреть что-то, он думал о добре и порождал — зло. Потому что одно не могло существовать без другого, и только любовь всё примиряла. Но Мерлин всё ещё не понимал этого… Впрочем, скоро он позабыл о феях, потому что рассветные лучи коснулись рыжих волос Нимуэ, и Мерлин невольно залюбовался тем, как они переливаются и бликуют в солнечном свете».       Закончив, Мерлин нажимает на значок дискеты и улыбается. Он знает: сейчас, в книге, оставленной Румпельштильцхеном на подлокотнике кресла в комнате Дома Волшебника, отведённой под библиотеку, появилась ещё одна глава. Он оборачивается к возлюбленной. Нимуэ лежит на боку, подложив руку под голову. Импровизированный тюрбан из гостиничного полотенца давно размотался, и волосы её — в этом мире отнюдь не рыжие, скорее чёрные как смоль — разметались по подушке. Под пристальным взглядом Мерлина Нимуэ выходит из оцепенения: зевает, потягивается, морщится от боли в ноющих мышцах.       — Ну, что, завтра — в Сторибрук? — спрашивает она.       — О, да! Я думаю, раз уж они перестали врать сами себе и смогли обнаружить собственную историю, то точно заслуживают нашего внимания.       — Заслуживают? — переспрашивает Нимуэ, и в голосе её сквозит насмешка. Она терпеть не может морализаторства, хотя, на самом деле, жалеет людей и нелюдей гораздо чаще, чем её возлюбленный, известный так же как Великий Волшебник всех миров.       — Я хотел сказать, — поправляется Мерлин, рассеянно разглядывая валяющиеся почему-то у изголовья кровати скомканные джинсы, — что это будет интересно. Пообщаться с ними. А ещё — пронаблюдать, не поссорятся ли Румп и Рул, когда узнают всю подноготную своей истории.       — Мы же не поссорились, — хмыкает Нимуэ, — за столько-то тысячелетий.       — Да?! — Мерлин быстро поворачивается к ней и с демонстративным удивлением поднимает брови.       — Ну, — уточняет Нимуэ. — Не поссорились окончательно. И, я думаю, это не случится в ближайшее время, если только ты не скажешь, что в Сторибрук мы поедем на велосипедах.       Мерлин пожимает плечами, улыбается, обнажая крупные зубы, смеётся и уворачивается от летящей в него подушки.

***

      На этом в истории можно поставить точку, ну или хотя бы точку с запятой, потому что «конец, сводящий все концы», не так уж и близок, жизни наших героев не оборвались, их истории творятся прямо сейчас, и когда-нибудь будут записаны.