Не так уж и плохо

      Жан уже не помнил, как преодолел все лабиринты коридоров и дверей, которых было несметное количество. И если бы не Марко Ботт, который услужливо нес его все это время, черепушка парня давно украшала бы коллекционную полку Уокера. Кирштайн совершенно ни хрена не видел в кромешной темноте. В отличие от Марко, который, напротив, четко видел в темноте каждый угол, каждый труп, каждый оторванный человеческий кусок. Марко Ботт шагал уверенно и бесстрашно, будто в n-ный раз проходил по этим путям. И это так, ведь это его дом. Пристанище, которое стало клеткой не только для него. Маунт Мессив заживо схоронило в своих стенах сотни невинных жизней. Кирштайн уже понял, что даже в таком конченном мире есть свои шишки и боссы. Такими можно назвать Криса Уокера, Фрэнка Манеру и Марко Ботта, при виде которых остальные обитатели психушки бросались врассыпную. Они были настоящими хищниками, бесстрашными и сильными. И Марко Ботт, по мнению Жана, был среди них еще и самым вменяемым. По крайней мере, он был умным и хитрым, в отличие от своих товарищей. И это хуево. Очень хуево для Жана. Марко четко знал куда следовать, знал, куда не следует идти; знал, что в схватке с Уокером победы ему не одержать, допуская варианты, когда тот проберется к нему в логово, а потому достаточно хорошо изучил этот этаж и проделал потайные ходы.       Невольно парень ловит себя на том, что восхищен этим психом, и тут же мотает головой, отгоняя от себя бредовые и сумасшедшие мыслишки. Однако нужно отдать должное женишку. Благодаря находчивости и быстроте реакции, которые он проявил в нужную минуту, Жан живой, хоть и покалеченный (но живой!), сидел в какой-то странной комнате.       Ровно расставленные стулья, местами поломанные и запыленные, стояли в несколько рядов по обе стороны от длинной дорожки, которая вела к железной арке. Очевидно, Ботт принес ее из некогда цветущего сада психушки и с помощью белых простынь, проволок и больной фантазии, сотворил свадебный алтарь. «Похоже, этот ублюдок времени зря не терял», — думает Жан и со страдальческой миной рассматривает комнату. Под алтарем, нанизанный на железный стержень, стоял иссохший труп «невесты» в белом, запачканном кровавыми подтеками, платье. Полупрозрачная фата едва скрывала ужас исказивший его лицо в момент смерти. Почему его? Потому, что широкие плечи, мускулистые руки и подкаченная грудь явно говорили Жану о половой принадлежности «бывшей жены» свадебного маньяка. Кирштайн пришел к выводу, что этот любитель свадебных убранств и церемоний делит людей на два вида — первые это он, а вторые — «невесты». И срать он хотел с высокой колокольни на мнение остальных. Жан, конечно, опровергал гипотезу своего ненаглядного, но вслух говорить ему об этом не рисковал. Да и вообще, споры с вооруженными, пришибленными на голову психами, ни к чему хорошему не приводят. А потому, IT-шник молча продолжал сидеть на холодном полу, стараясь не смотреть в пустые и высохшие глазницы невесты.       Где-то позади послышалась возня и нечленораздельное бурчание. Жан осторожно повернул голову, рассматривая спину своего жениха. Тот увлеченно рылся в каком-то деревянном ящике, явно выискивая что-то очень важное, совершенно не обращая внимание на Кирштайна, словно его здесь и нет. Будь парень вчерашним Кирштайном — безбашенным, отчаянным и упертым — он бы непременно попытался сбежать, пусть и со связанными руками, пусть и без камеры. Но сейчас он просто не мог, просто подавлен, просто боялся. Просто не осталось сил, чтобы бороться. Возможно ли вообще сбежать от Марко Ботта? На сколько это реально? От этих мыслей Жан устало улыбается и прислоняется виском к холодной стене. Закрывает глаза, потому что знает ответ. Вдыхает запах плесени и гниющих досок, чтобы подавить рвущийся из глотки крик, который присущ загнанному в угол зверю. И сквозь закрытые глаза парень чувствует, как над ним нависает уже знакомая тень, слышит, как жалобно скрипят старые доски, когда тяжелое тело опускается рядом, ощущает, как холодные пальцы, покрытые маленькими шрамами, касаются его теплых ладоней и освобождают затекшие запястья от веревок.       — Я сделал ошибку, дорогая, — Жан слышит тихий, вкрадчивый голос Ботта, который пронизан печалью и… сожалением?       Парень открывает глаза и смотрит в лицо своего мучителя. Где-то в глубине глаз, под пеленой смирения и разочарования, слабо горит огонек страха и удивления. Сейчас, когда лицо Марко так близко, Жан отчетливо может разглядеть изуродованную кожу и эти ужасные пятна от ожогов, покрывающие всю правую часть лица. Один единственный глаз, красный от лопнувших сосудов, наполнен болью и разочарованием. Где-то далеко в сознании, Кирштайн думает, что если бы не все эти изъяны, то Марко был бы довольно обаятельным и милым парнем.       — Я напугал тебя и сделал больно, — продолжал Ботт, сжимая руки своей невесты, оглаживая по костяшкам пальцев. — И твоя реакция, говорит о том, что ты честная и порядочная женщина, раз не позволила мне прикоснуться к тебе до свадьбы. И я очень счастлив этому.       В голосе Ботта скользят нотки радости. Жана передергивает от этих слов, и он тут же отводит глаза в сторону.       «Заткнись…» — отчаянно шепчет про себя парень.       — Все, кого я встречал, были испорченными и жалкими шлюхами. Но не ты… Ты другая, — продолжал Марко, с неподдельной и искренней любовью смотря на свою «невесту», целуя ее бледные запястья.       «Закрой свой рот! Ты мразь…» — в истерике бьется внутренний голос Кирштайна, а тело, словно пронизанное тысячами иголок, покорно принимает ласки монстра.       — И ты станешь достойной женой. Ты станешь прекрасной матерью, для наших будущих детей, — на последних словах Марко приподнимается и целует свою ненаглядную в разбитый уголок губ, оставив влажный невидимый след от поцелуя. И тогда Жан плачет. Тихо, безмолвно. Давящий ком в горле не дает голосу вырваться наружу. Плачет, потому что не может дать отпор, оплакивает растоптанные мечты и надежды, не верит, что все было зря.       — А теперь, дорогая, я хочу преподнести тебе свадебный подарок, — счастью Ботта нет предела. Он так вдохновлен всем происходящим, что, кажется, не замечает, в каком состоянии находится его «невеста». Марко снова возвращается к ящику и достает из него белоснежное свадебное платье с широким декольте и разрезом на боку, идущий от бедра и до самого подола. Когда он снова возвращается к Жану, тот поднимает глаза и отстраненно смотрит на платье.       — Это платье я сам сшил для тебя! Я взял самую белую ткань, какую только можно было найти. Только представь, какой ты красивой будешь в нем, дорогая! — широкая и счастливая улыбка растянулась на губах Марко, когда он наклонился и протянул подарок своей невесте.       Жан тянется и касается пальцами гладкой и шелковой ткани, такой приятной на ощупь и такой чистой. Парень отмечает, что Ботт весьма неплохо справляется со швейной машинкой, учитывая сколько недурственных платьев ему пришлось увидеть, пока он нарезал круги по логову.       — Красивое… — едва слышно произносит Кирштайн.       От этих слов сердце Марко наполняется теплом, отчего он обхватывает ладонями лицо своей возлюбленной и накрывает губы нежным и глубоким поцелуем.       Попытки сопротивления бессмысленны. Так думает Жан и закрывает глаза. Позволяет своему мучителю целовать себя. Размеренно, глубоко, чувственно. Руки Марко, давно освобожденные от черных кожаных перчаток, пробираются под клетчатую рубашку Жана. Прикасаются, сжимают и оглаживают покрытую синяками кожу. Кирштайн не верит, что человек, способный за считанные секунды выпотрошить свою жертву, не теряя при этом хладнокровности и спокойствия в лице, может быть таким нежным. Но самое главное, парень не понимает, как можно быть таким искренним? Парень и прежде чувствовал нечто подобное, когда Марко избивал его на окровавленном полу. Тогда Кирштайн отчетливо видел боль, одиночество и отчаяние на его мокром от слез лице. А сейчас чувствовал безмерную любовь, нежность и благодарность, которые исходили от этого странного, сумасшедшего и удивительного человека.       Занятый своими мыслями, Жан не сразу замечает, как с него слетают джинсы и следом за ними, с таким же успехом, летит белье. Парень хватается за плечи и с силой сжимает между пальцами жесткую и посеревшую ткань рубашки. Марко замирает и целует свою невесту, покрывая поцелуями шею и ключицы:       — Все хорошо, дорогая, не волнуйся. Я не сделаю тебе больно, — томно вздыхает Ботт от нахлынувшего возбуждения.       От этого шепота по телу Жана проносятся тысячу электрических разрядов. Марко подхватывает свою невесту под колени и разводит ноги. Парень не хочет думать и представлять, что сейчас будет, а потому, до крови закусывает нижнюю губу и закрывает глаза. Казалось, что он смирился, что он больше ничего не чувствует. Но сейчас ему снова стало страшно. Это страх перед неизбежным, когда ты чувствуешь, как опасность крадется, подбирается, дразнит, доводя до сумасшедшего исступления. Когда ты желаешь только одного — скорее покончить с этим. И Жан замирает, когда чувствует, как в него упирается твердый и влажный член. Открывает губы в немом крике, когда в него резко проталкиваются, глубоко, до упора. И Ботт, завидев это, замирает, давая своей возлюбленной привыкнуть к новым ощущениям, между тем нашептывая на ухо что-то ласковое. Жана бьет мелкой дрожью. Он надеялся, что все закончится быстро, болезненно, но ощущения были такими яркими и сильными, что ему пришлось сильнее обхватить Марко, чтобы не выпасть из реальности. Парень сжимал черные волосы на затылке и впивался короткими ногтями в плечо, оставляя под тканью рубашки красные полумесяцы. И Ботту это нравилось.       Осторожные, глубокие толчки заставляют Жана давиться стонами, отчего Марко понимает, что его невеста готова к большему. Тогда он давит на бедра, заставляя Кирштайна полностью насадится на отвердевшую плоть. Жан захлебывается стоном и непроизвольно прогибается в спине. Ему не нужно смотреть на Марко, чтобы видеть полный любви и восторга взгляд. Громкий стон, который слетел с губ Кирштайна, пробудили в Марко животную похоть, отчего толчки его стали сильными и резкими. Но самое обидное и ужасное, это то, что Жану были приятны все эти ласки. И от осознания этого к горлу подступала тошнота, а в глазах начинало пощипывать. Несколько глубоких и рваных толчков, томный, не свойственный его голосу, стон. Желанная разрядка с головой накрывает обоих, заставляя кончить почти одновременно. Изламывающая сладкая дрожь бежит по телу Кирштайна, отчего он крепче прижимается к Ботту и прячет лицо в его запотевшей шее. Марко гладит свою невесту по спине и затылку, так искренне, будто по-настоящему любит. И Жан почти верит ему.       — Я никому не позволю причинить тебе вред, любимая, — хрипло шепчет Марко и слегка отстраняется, обхватывая ладонями горячие и раскрасневшиеся щеки возлюбленной. — Теперь мы семья. А это — твой дом. И я, во что бы то ни стало, сделаю тебя самой счастливой… Слышишь?       Жан молча кивает. А еще он думает, что действительно сошел с ума, раз так легко соглашается со всем этим бредом, что так легко принимает слова Марко. Что ему еще остается делать? Пути назад нет. Видимо, парню суждено остаться здесь навсегда в компании беспечных психов, огромного громилы, каннибала дедули и самого любящего, самого заботливого мужа, который когда-либо существовал на Земле. Он больше никогда не увидит семью, не увидит друзей, не окончит университет, не сможет воплотить в реальность все свои мечты и планы. Но зато у него есть Марко Ботт — человек, который сможет ему заменить все. Жан думает, что окончательно слетел с катушек, но… сейчас он счастлив.       — Да… — тихо произносит Жан и обвивает руками шею Ботта. Прислоняется лбом ко лбу, неотрывно смотря в один единственный глаз, в глубине которого горит огонь надежды и безмерного, безграничного счастья. И они сидели бы так очень долго, но неожиданно Марко словно одергивают из мира грез. Спешно выпуская из объятий свою невесту, он лезет в карман жилетки. В руке его лежит кольцо. Старое, местами почерневшее, но очень ценное. Марко хранил его для особого случая. Он берет Жана за руку и неспешно, оттягивая трепетный момент, надевает кольцо на безымянный палец невесты.       — Пока смерть не разлучит нас, — сжимает он в своих руках ладонь Жана. И голос его дрожит от волнения, потому что сейчас его мечта, наконец, может осуществится.       Кирштайн смотрит на безымянный палец, обрамленный золотым кольцом, и губы его непроизвольно расплываются в ухмылке: «И надо было тебе до меня доебаться?»       — Пока смерть не разлучит нас, — эхом повторяет Кирштайн за своим мужем и снова обнимает его. И сейчас ему становится так спокойно, так хорошо, как никогда прежде. Больше ничего не важно, больше ничего не беспокоит.       — Дорогая, — тихо зовет его Марко, — я все еще не знаю твоего имени… Как тебя зовут?       И Жан не медлит с ответом. Он смотрит в зеркало, разместившееся на против них и с улыбкой произносит:       — Жан… Но теперь, полагаю, — миссис Ботт.       И глядя на собственное отражение в разбитом зеркале, Жан впервые замечает несвойственный ему блеск в глазах. Кажется, он уже видел нечто подобное во взгляде Марко Ботта, Криса Уокера и Фрэнка Манеры.       Кто знает, может не так уж и плохо быть сумасшедшим?