Не так уж и плохо

      Тихо. Подозрительно тихо вокруг. И тишину эту нарушает недовольное мычание и вздохи. Надежда на то, что сейчас он проснется в своей комнате, в теплой постели под лучами осеннего солнышка, ускользает от воображения Жана по мере того, как парень приходит в себя. А в себя он приходит связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, на провонявшей гнилью кровати. Яркий свет от единственной лампы, которая на соплях держится под замызганным кровью потолком, слепит парня, отчего тот щурится и прижимается щекой к желтоватому матрацу. Когда Кирштайн более или менее привыкает к свету, который в этих подземельях был редкостным явлением, он делает резкий рывок и принимает сидячее положение. Гул и адская боль в голове заставляют парня задуматься, не били ли его головой об стену, пока он дрых без задних ног? Кстати о ногах… Они плотно связаны. Как и руки. Жан думает, что ему надо бы поблагодарить будущего муженька за то, что тот расщедрился и не отрезал от него чего лишнего. Убежать в таком виде явно не получится. Конечно, можно было бы попробовать проскакать со связанными ногами, как подстреленный кузнечик, но шанс, что Жан далеко убежит, практически нулевой. По природе своей Кирштайн был реалистом, свои силы и возможности не переоценивал. И хотя назвать его сдержанным язык не поворачивается, но редко когда он принимал серьезные решения в порыве эмоций. Сломя голову выпрыгивать из убежища и бежать куда глаза глядят смысла нет. А потому, парень решил не спешить и хорошенько все обдумать, прежде чем становиться чьим-то обедом. А еще Кирштайна с самого момента пробуждения мучил вопрос: какого хрена этот психопат залепил ему рот? Как будто он станет звать на помощь, и его кто-нибудь спасет. Опять же, в этой психушке всем как-то срать друг на друга. Каждый сам за себя. А может, Марко боялся, что его невеста в приступе истерики начнет грызть веревки? Кстати о горе-женихе… Куда он его запрятал? Но самое главное — камеры с ним больше нет. А значит, шанса на спасение становится еще меньше, что совершенно не веселит IT-шника.       Жан осматривается вокруг в поисках чего-нибудь острого, чтобы разрезать веревки. Но вместо этого видит несколько бездыханных изувеченных трупов, подвешенных на стену. У обоих отрезаны головы, а вместо половых органов лоскуты кожи, мяса и кишок. Над истлевающими, гниющими телами кружили мухи, и Жан заметил, как вместе с кусками мяса на пол падают сгустки личинок. Зажмурив глаза, парень отвернулся и глубоко вдохнул. К горлу тут же подступила тошнота, но он слишком долго не ел, чтобы его по-настоящему вырвало.       Внезапно со спины послышался болезненный и слабый стон, отчего Кирштайн едва не наложил в штаны. Резко обернувшись, парень заметил полуживого человека. Тот исходил кровью, лежа на каком-то подобии операционного стола. Руки и ноги его были плотно привязаны к деревянным балкам, а из живота, торчала дисковая пила. Именно она и разрезала беднягу почти напополам от самой промежности и до груди, залив кровью кафельный пол и стены. От увиденного у Жана внутри все скрутилось и сжалось; в который раз за сутки он проклял тот день, когда согласился пройти преддипломную практику в Маунт Мессив. И сейчас он смотрел, как в паре метрах от него, содрогаясь в мучительной агонии, умирает очередная «невеста». Тот пронзительно, в упор продолжал смотреть на молодого паренька и тихо шептать что-то невразумительное. Жана бьет мелкой дрожью, сердце колотится так, что перебивает все внешние звуки. Но в молящем шепоте он едва слышит: «Убей меня… скорее».       В какой-то момент IT-шник словно выпадает из реальности. Взгляд его пустой и стеклянный устремлен не на человека, который скулит и шепчет ему, захлебываясь в собственной крови. Кирштайн смотрит сквозь него, в одну единственную точку на стене, будто перестает что-либо видеть и слышать. Он не слышит, как двери комнаты распахиваются. Он не слышит, как стучат каблуки лаковых туфель по залитому кровью кафелю. Он не слышит, как кричит и бьется в истерических конвульсиях изуродованный мужчина, при виде своего мучителя. Жан не замечает, не видит, как Марко заносит тесак над телом кричащей жертвы; как раз за разом наносит удары в шею несчастного, снова вынимая и снова вонзая, пока бульканья и хрипы окончательно не сходят на «нет». Парень впал в какую-то апатическую прострацию. Единственное, что он видит сейчас — это себя на чертовом столе. Обнаженного, выпотрошенного, униженного и... мертвого. И видение его, такое реалистичное, правдивое, тут же рассыпается на миллиарды осколков, когда он чувствует чужие холодные губы на шее и леденящий голос мужчины:       — Моя дорогая… Наконец-то ты проснулась, — шепчет Ботт, с силой сжимая плечи своей возлюбленной. А потом осторожно и мягко целует Жана в щеку, развязав узелок на затылке, убирая кляп. — Теперь нам никто не помешает, любимая.       И вот тут Жану становится страшно. По-настоящему страшно и мерзко потому, что он не хочет думать о том, что этот псих может сделать с ним, каким унижениям подвергнуть. И как далеко зайти, чтобы воплотить в реальность свои извращенные желания. Марко склоняется на одно колено и легко, словно бантик, развязывает веревки на ногах своей невесты. Он целует дрожащие колени и кладет обтянутые в перчатках руки на бедра Кирштайна:       — Любимая, ты такая прекрасная. Прости, но я слишком долго сдерживался, — с этими словами он в считанные секунды опрокидывает Жана на спину, подтянув к себе за колени. От неожиданности Кирштайн вскрикивает и замирает, когда Ботт прижимается пахом к его ягодицам, плотно сжимая руки под коленями, настойчиво и несдержанно раздвигая тому ноги.       — Я знаю, мы не должны делать это до свадьбы, но... — шепчет Ботт и нетерпеливо трется о задницу Кирштайна.       Вся наигранная уравновешенность и самообладание летят к чертям, когда Жан чувствует эрекцию Марко и дикий изголодавшийся взгляд, каким его щедро одаривают. В какой-то момент парня, словно молнией, прошибло. Дикое желание бороться и защищать не только свою жизнь, но и честь, всколыхнулось где-то внутри, вернув его к жизни.       — Отъебись! — кричит Жан и со всей силы бьет ногой, попадая по лицу Ботта. От столь неожиданного поворота действий, жених поскальзывается на луже крови и падает на пол, крепко держась за нос. «Это мой шанс!» — молниеносно проносится в голове у Кирштайна. Вскочив на ноги, парень сломя голову бежит к двери, свято надеясь, что несостоявшийся жених не очухается раньше, чем тот будет уже за несколько километров от блядского логова.       — Сумасшедшая сука! — яростно рычит Марко, и единственный глаз тут же застилает кроваво-красной пеленой злости и бешенства, после чего мучитель резко вытягивает руку, хватая парня за ногу. Резкий рывок — и Жан уже распластался на полу, при этом, не имея даже возможности схватить что-нибудь и въебать жениху по мордельнику — руки то все еще связаны!       Сердце бешено стучит от выброшенного в кровь адреналина. Позади так же распластавшись на грязном полу от злости трясется конченный психопат, подтягивая жалкую тушку Кирштайна к себе. А последний шанс на спасение, Жан успешно проебал. И теперь парень не сомневался — это конец. Резкий разворот и Кирштайн уже лежит на спине, придавленный нехилым весом своего насильника.       — Я пытаюсь! Пытаюсь! И снова пытаюсь! — кричал он с необузданной яростью в голосе, вновь и вновь нанося удары по лицу парня, отчего у Кирштайна перед глазами разлетались искры. — И все без толку, без толку! Везде один исход!       Голова гудела. Сквозь нескончаемые удары парень слышал полный боли и гнева голос, разбавляемый отчаянными рыданиями.       — Вы все... шлюхи. Грязные шлюхи, — как в бреду шепчет Ботт, наконец, перестав избивать Жана, и губы его тут же расплываются в широкой торжествующей улыбке. Одной рукой он сжимает связанные запястья над головой Кирштайна, придавливая к полу, не давая даже пошевельнуть пальцами. Вторую сжимает на горле своей несостоявшейся невесты, наслаждаясь ее хрипами и жалкими попытками глотнуть вожделенный кислород.       — Какая ты жалкая… Ты не достойна моей любви! Ты должна сдохнуть! — звонко смеется Марко, с восторгом наблюдая, как под ним хрипит, извивается и мучительно расстается с жизнью совсем молодой парень.       И Жан почти сдается, почти принимает смерть. Он всегда был реалистом. С самого начала он понимал, что ставки на жизнь слишком высоки и нереалистичны, чего не скажешь о смерти. И хоть его душонка продолжала бороться, преодолевая все трудности и сюрпризы, какие только могла преподнести Маунт Мессив, мысленно он допускал такой конец. И сейчас, видя перед собой мокрое от слез, искаженное в безумии и отчаянии лицо Ботта, Жан чувствовал некую благодарность за то, что умрет здесь и сейчас, задушенным, а не где-нибудь в подземельях заживо сожранным, моля о смерти в последние минуты своей жизни. Кирштайн невольно приходит к мысли, что и сам немного сошел с ума, раз уж выбирает себе смерть. Но видимо судьба еще не наигралась с истощенными нервишками Жана, раз в самый последний момент как по заказу подослала Криса Уокера. Толстяк грузно расхаживал по коридору и гремел увесистыми цепями.       Мертвая хватка на шее ослабевает. Жан с жадностью наполняет легкие кислородом и давится кашлем. Перед глазами IT-шника все плывет и застилает плотной пеленой тумана, и в следующую секунду он чувствует, как его снова подхватили и спешно куда-то унесли. Куда? Жан не знал. Он вообще не мог сейчас адекватно воспринимать информацию. Он лишь слышал над ухом теплое дыхание и тихий знакомый голос: «Все в порядке, дорогая. Я смогу тебя защитить». Может поэтому парень не беспокоится, а только крепче сжимает в пальцах выцветший жилет? Жан знает — пока Марко Ботт считает его своей невестой, шкура IT-шника в безопасности. Хотя, понятие «безопасность» в компании одного из самых опасных обитателей психушки, понятие весьма относительное. И все же…       Может, не так уж и плохо быть невестой психа?