Ненависть как степень любви.

1. Он сидел за столом, весь такой серьезный, такой хмурый. Между светлых бровей пролегла морщинка – степень его озадаченности. - Надеюсь, ты так поражен, потому что на тебя снова напали? Ядерные установки Америки? Скажи мне, что тебя уязвили больно и сильно, - я плюхнулся в кресло. - О, Гилберт, это ты. А я думаю, что за шум, - Иван криво улыбнулся потрескавшимися губами. Отвратительными губами – полноватой нижней и вылепленной верхней, как статуя. - Захлопнись, - осклабился я, впиваясь ногтями в старенькую обшивку кресла. - Ты что-то хотел? – Брагинский опустил глаза в неаккуратные стопки бумаг. Я бы с удовольствием скинул их на пол и обязательно прошелся бы по ним, оставив следы своих сапог. - Я бы хотел, чтобы ты сдох. Ты можешь это организовать? – я облизнул губу, ощущая на кончике языка свою собственную язвительность. Идеальная формула уничтожения. Россия глянул на меня из-под своей светлой неровной челки. В его глазах ярко светилась насмешка. Ох, как же я ненавидел, когда его забавили мои реплики. Я приходил раздражать его, а в итоге – он раздражал меня. Я скрипнул зубами. - Что-то еще? Более существенное? Я пробежался глазами по кабинету. Шкаф с книгами, пара портретов на стене. На одном из них Екатерина II – чертова блудница. На столе беспорядок. Куча бумаг, ноутбук, томик Маяковского. Неужели перечитывает на досуге? Очень смешно. Я фыркнул, отворачиваясь к стене тошнотворного персикового цвета. С удовольствием бы размазал физиономию Брагинского по этим обоям, чтобы на стене остался алый след, вязкий и немного желтоватый. - Я слышу, как ты думаешь, Гилберт, - его голос резанул тишину. Я фыркнул. - Тогда я рад, что ты тоже можешь видеть, как я уничтожаю тебя, русская свинья. Иван дернул уголком губ, отчего как будто мраморный рот сложился в усмешку. - Я никогда не сомневался в твоем воображении, Гилберт, - мое имя он словно выплюнул. Я кожей ощутил яд, скатившейся с его языка на его нижнюю губу, капнувший на стол, прожигая в нем дыру. Мне пришлось выдержать его обжигающе ледяной взгляд, когда он откинулся в кресле, закидывая одну руку за голову. Рукав его рубашки чуть задрался, обнажая загоревшую кожу. Его южные края, он часто хвалился ими. Я встал, отряхнув джинсы от невидимой пыли и яда Брагинского. Он пристально наблюдал за мной, прищурив свои глаза. - Куда ты? - Ты мне мамочка? – я изогнул бровь, складывая руки на груди. Он снова усмехнулся, нависая над документами. Спроси меня, куда я, еще раз и ты получишь убийственную дозу желчи, которая застрянет в твоей глотке, как кость. Надеюсь, ты сдохнешь от нехватки кислорода, свинья. -Ты собирался уходить, кажется, - даже головы не поднял. Сволочь. *** Я вернулся домой, когда небо уже окрасилось в противный розоватый оттенок. Такого цвета было белье Венгрии. Я ненавидел его примерно так же сильно, как игру Родериха. В доме было темно. Старые половицы скрипели под моими шагами, нарушаю плотную, вязкую тишину. Мне до жути захотелось что-нибудь уронить, чтобы перебудить весь дом к чертям, чтобы заспанный русский скатился кубарем по ступенькам, осыпая меня своими фирменными жаргонными словечками и посылая меня на тот самый хутор. Я завернул в гостиную, надеясь по дороге «случайно» опрокинуть какую-нибудь вазу из хрусталя. - Я думал, ты сбежал? – он сидел на диване. В его руках была книга. Тоже мне, полиглот. - Я думал, ты сдох, - небрежно бросил я, усаживаясь рядом. От Брагинского пахло его особенным запахом: запах его кожи, старых пожелтевших страниц из книги в мягком переплете и едва уловимый, пролегающей тонкой лентой аромат спирта, который впечатался в его губы и язык. Последний я бы с особенным наслаждением вырвал и зажарил на сковороде. - Этого никогда не случится, Гилберт, - он провел пальцами по корешку книги. Какой-то жутко интимный жест, я даже на мгновение перестал дышать. Я облизнул пересохшие губы. Тонкой пленкой на них лежал вкус какой-то высоченной девушки. У нее были роскошные русые волосы и отвратительные угловатые плечи. Тощая, как щепка. - Я бы мог помочь тебе, Иван. Он посмотрел на меня. Его губы чуть дрогнули. Я прекрасно знаю, как он сжимается, когда я так небрежно роняю его имя. Отвратительное простое имя, звучащее всеми оттенками русского языка, полногласно отражающего его самого – такого же отвратительного. До приторного сладкого вкуса во рту неприятное имя. Иван. - Иди спать, идиот, - он фыркнул. А я победно улыбнулся. Я высплюсь после того, как изничтожу тебя, русская свинья. - Весело тебе? – он закрыл книгу, любовно погладив золотые буквы на обложке. Конечно, Некрасов. - Будет еще веселее, когда я почувствую твою теплую русскую кровь у себя на руках, - я коснулся его запястья, под кожей которого пульсировала алая жидкость, разгоняющая невероятное тепло по всей поверхности кожи. Я каждой клеточной ощущал толчки его неспокойной крови, слышал её, она пульсировала в моих висках, застилая глаза ярко-красным маревом. Густым, плотным, тягучим. Я как будто находился в вакууме. - Холодные, - его резкий голос снова выдернул меня из размышлений. Я удивлено моргнул. - Что? - Пальцы, - я опустил взгляд на свою руку. Она казалось мертвенно-бледной на фоне смугловатой коже Ивана. Я все еще осязал пульсацию его отвратной русской крови, которая манила меня. Легко проведя кончиками пальцев по выступающим венам, я наклонился, прижимаясь губами к руке. Такая горячая кожа. Это тоже заслуга твоих южных земель, а, русский? Я провел языком по вене, а затем медленно сомкнул челюсти, которые от напряжения кольнули мозг болью. Каждая моя мышца была напряжена и направлена на причинение боли и неудобства Брагинскому, но тот даже не дрогнул. Я вновь коснулся кончиком языка кожи, ощутив такой приятный сейчас вкус крови – переливающийся всеми оттенками русского народа: горьковатый, тягучий и в тоже время, такой солоноватый, тошнотворно-приятный. Я чмокнул губами, отрывая от его запястья. - Совсем чокнулся? – бесстрастно спросил русский, обводя огрубевшими пальцами следы моих зубов. Прошу тебя, ненавидь меня, Иван. Ненавидь так сильно, как только может твоя русская, пропитая душа. - Благодаря тебе, - щелкнув языком, я впечатал в небо вкус крови. Терпкий и такой теплый. – Отпусти меня. В его глазах полыхнуло алым, губы сжались в тонкую бескровную линию. Он угрожающе навис надо мной, опаляя мое лицо своими дыханием, в котором чувствовались нотки водки и чего-то сладкого. - Повтори, - рыкнул он. В его лиловых глазах перекатывался гнев. Да, боже мой, да! Злись, сволочь, ненавидь меня. Схвати меня за грудки, выплюни мне в лицо дозу твоего прожигающего яда, отвесь оглушительную пощечину. Заставь меня рассмеяться низки гортанными смехом. Прямо тебе в лицо. В твои идеально вылепленные губы. - Отпусти меня, - ох, мои губы сами разъехались в усмешке. Этот вкус. Чертовски охринительное чувство. Он схватил меня за воротник рубашки, стаскивая с дивана. Волоком дотащил до своего кабинета, закинув в него как тряпичную куклу. Я прикусил губу, чтобы не засмеяться. - Видишь?! – теперь он схватил меня за шиворот, прижав к стене, где висела карта России. – Видишь, скотина! Ты моя земля! Ты мой, сука, мой! Он вжал меня в стену так сильно, что я, судорожно сжимая зубы, прикусил кончик языка. Металлический вкус букетом вспыхнул во рту, смешиваясь с кровью русского. - Русская свинья, - хрипя, выплюнул я, когда он развернул меня к себе лицом. Он нависал надо мной, в глазах миллионами бликов переливался гнев. Такой яркий, такой насыщенный. Его широкая грубая ладонь с силой сжимала мое плечо, отчего её отчаянно хотелось стряхнуть. Но я лишь дерзко улыбнулся, проглатывая ком из его и своей крови. - Я никогда не буду твоим, ублюдок. За этим последовала оглушительная оплеуха. Брагинский вышел, хлопнув дверью. А за окном догорал тошнотворно розовый рассвет. *** Я докуривал вторую сигарету, когда услышал внизу голоса. Мне пришлось наклонить голову вбок, чтобы слышать с кем говорит Брагинский. Русский отвечал сдержанно, коротко. Я физически ощущал его идиотскую тонкую улыбку, которая совершено, не шла к блевотно-идеальной форме его губ. Я скатился по лестнице, натянув наскоро рубашку. В зубах тлела сигарета. Интересно, мне влетит за дым на первом этаже? - Тогда на это всем, - Людвиг кивнул, поправляя воротник своего идеального черного пиджака. - Запад! – я выдохнул облако сизого дыма, все еще держа во рту уже промокший фильтр. – Ты зашел к русской свинье и даже не подумал навестить меня? Скулы Людвига порозовели. О, мой милый младший брат. Все так же чудесно смущаешься, когда получаешь от меня выговор? А то я уже подумал, что совсем потерял авторитет у тебя. - Здравствуй, Гилберт, - его губы чуть дрогнули. Что же ты, даже обнимешь? Я прищурился, в очередной раз, выпуская дым изо рта. Ну, давай же Людвиг, схвати меня за руку, прижмись лицом к моему плечу, попроси меня никуда не уходить. Помнишь, ты так делал в детстве? - Ты пришел забрать меня? - Гилберт, не кури в моем доме, - на губах Ивана еще тлела притворно-радостная улыбка. Конечно, милый, как скажешь. Я затушил сигарету об отполированную стенку комода. Как тебе русский? - Нет. Я пришел отдать документы, но я рад видеть тебя, брат, - Людвиг брезгливо проследил за моими движениями. Что такое, Запад? Не нравится, кем я стал? Или же твой итальянец настолько выдрессировал тебя, что ты уже не тот? Где твоя мужественность? Все зря, верно, брат? - Ничего не зря, - холодно ответил Людвиг. Последнюю фразу я видимо подумал очень громко. - Тогда забери меня отсюда, - я сделал шаг к брату. – Забери меня. Верни мне мои земли. Дай мне свободу. Ты же можешь! Ты же сильный! Да, брат? Я видел, как он морщится от вкуса моего яда. Такой нежный. Наверное, привык слушать только сладкий шепот итальяшки, умоляющего дать ему еще и еще, и еще, и еще. - Ты отвратителен, - я прикрыл глаза. - Нет, Гилберт, отвратителен ты. За Людвигом тихо захлопнулась дверь. Чертовски классно. Развернувшись на пятках, я рванул в свою комнату. Противный узел затягивался в животе. Щеки обожгло противными солеными слезами. Я сжал пальцами свое горло, пытаясь вырвать, вытащить, достать из гортани то отвратительное чувство одиночества, пустоты, тоски. Даже брат, черт возьми, даже мой собственный родной брат видит во мне ничтожество! Я упал лицом на диван. От нехватки воздуха и плотной пелены унизительных слез голову кольнуло болью. Мигрень. Моя новая и единственная подруга. Сжимаясь на диване, я не сразу почувствовал, как его рука с грубыми, шероховатыми пальцами, потянула за воротник моей рубашки, стаскивая её с плеч. Иван прижался своими губами к моей шее, проводя языком по моим позвонкам. Я представил как его рот, такой невероятно изумительный принимает форму моих костей, как губы разъезжаются в идеальной параболе. Меня мелко затрясло. - Ты русский больше, чем привык думать, - его дыхание прокатилось по моей коже легкой теплой волной. - Закрой свой рот, ублюдок, - я закрыл глаза. А Иван впился зубами в мое плечо. Интересно, а его сводит с ума моя кровь? Ему приятно ощущать весь букет моих эритроцитов, лейкоцитов, тромбоцитов? Нравится ли ему втирать кончиком языка мою кровь в небо, как люблю это делать я? - Я ухожу. До завтра меня не будет, будь умницей, - его горячее дыхание коснулось моего виска. – Не кури. - Как скажешь, мамочка, - я сжался еще сильнее, потому что неприятная трель в голове прекратилась. Какого черта? Как он делает это? - Не называй меня так. - Почему? - Бесишь. Я дернул плечом. Разве ты еще не понял, я получаю от этого практически физическое удовольствие, Иван.