Ненависть как степень любви.

3. Это странно чувство, когда пустота становится идеальной формулой жидкого яда, капающего с губ. И это дрянное пойло делает из тебя хрен пойми что. Особенно в те моменты, когда боль становится непередаваемо тягучей, сладкой и такой желанной. Становишься мазохистом, который упивается агонией. И заедаешь свой собственный яд пирогом, обильно приправленным любовью, которую принимаешь за ненависть. Чувства мешаются, взаимоисключая друг друга и дополняя. И ненависть. Это гребенная жажда, ненасытная жажда вновь и вновь чувствовать твою злость, ярость, ненависть. Впитывать её, размазывать её по своим губам. Потому что ты, как осевший в легких дым, уже оттуда не выводишься. Мне жутко хочется вцепиться в свою грудь, вырывая из нее легкие, размазывая кровь, и расцарапывая кожу. Выжечь, уничтожить, выковырять все то, чем ты осел во мне. Но ведь в таком случае, я должен буду сдохнуть, верно? А еще нестерпимо хочется запихнуть тебе в глотку свой язык. Чтобы ты ощутил вкус того самого пепла, поднявшегося со дна легких. Чтобы ты, дрянь, почувствовал, какого это, ненавидеть тебя. Я протянул руку навстречу разбивающимся о ладонь каплям. Дождь зимой, хреново. Но так привычно. Точно так же, как каждую ночь раздирать свою глотку беззвучными вскриками твоего имени и ненавидеть тебя, ненавидеть. *** Брагинского не было дома. Он ушел рано утром, даже не выпив своего сладкого чая с лимоном. Я же, как пес, бродил за ним по дому, а когда за его широкой спиной захлопнулась дверь, я сел у той самой двери, прислонившись к стене, и стал ждать. Я одержим. Испанец был прав, черт его дери. Мне не было скучно, не было тоскливо или одиноко. Мне было пусто. Пустота въедливыми змейками кусала мои легкие, пока я перекатывал между пальцев сигарету, пока та не сломалась. - Ты чего тут сидишь? – от него веяло холодом и пахло улицей. Я задрал голову, ударяясь затылком о стену. - Это запрещено? - Нет, - он скинул с себя пальто, стянул шарф и разулся. Я смотрел на него, глотая каждую его черточку. Лицо, немного вытянутое, глаза, круглые, лавандовые, рот, как у античной статуи. Он бросил на меня короткий ядовитый взгляд. - Что? Он сел рядом. Его рубашка, зашелестела. Несколько верхних пуговиц были небрежно расстегнуты, являя свету ту самую пресловутую ямку между ключицами, в которой лежал золотой плоский крест. - Может хватит? – он изогнул бровь. Я смотрел на его губы, запоминая каждое их движение. Я не слышал, что он говорит. - Хватит что? – теперь уже поднял брови я. - Притворяться? - Может, - я едва двигал губами. Такое простое слово далось жутко тяжело, как будто меня заставили дробить камни зубами. Иван протянул руку к моему лицу, но замер, цепляясь взглядом. - Я ненавижу тебя, - выдохнул я, и сам уперся лбом в его руку. - Идентично, - я не видел, как он это говорил, зато отчетливо ощущал, как его пальцы гладят мою кожу. - Что? - Я тоже тебя ненавижу. Возможно, это должно было прозвучать иначе, другими словами, другими эпитетами. Слаще и приятнее, но мне нравилось то, как он сказал это. Именно сейчас. И именно здесь. Эти слова въелись в мои легкие и черепную коробку, отпечатываясь черными выжженными буквами. Это правильно. Ненавидеть. - Это неправильно, - заметил я, подаваясь вперед. Иван только хмыкнул, кривя губы в улыбке. Я оперся руками на пол, губами прихватывая нижнюю губу русского. Она была теплой, мягкой, с небольшой трещинкой ровно посередине. Я лизнул её, а он послушно приоткрыл рот, впуская мой язык. Он потянул меня к себе, усаживая к себе на колени. Я сжал его бедра коленями, с упоением впитывая ненависть, скопившуюся на его губах за эти годы. Иван провел руками по моей спине вверх, задирая тонкую ткань футболки и обнажая поясницу. Его пальцы сразу переместились на кожу, поглаживая и вычерчивая узоры. Я мелко задрожал, ощущая его возбуждение и тягучую, резко вспыхнувшую в воздухе волну. Она затопила мой мозг, заставляя прижаться к Брагинскому еще теснее, ощущая кожей через тонкую ткань футболки и грубую ткань его рубашки жар его тела. Я хотел его. Я ненавидел его. И это было правильно. Его губы скользнули на мою шею, кусая и всасывая кожу. Он как будто слизывал мой запах, мои ощущения, наполняя узкую комнату возбуждением, которое недвижимой пеленой повисло в воздухе, опускаясь пленкой на нас, и оседая в легких, как дым. Я дернул за ремень его брюк, легко справляясь с застежкой, пока он выцеловывал мои ключицы. Его пальцы уже невесомо касались моего члена, через легкую ткань белья. Я хрипло выдохнул в его плечо и двусмысленно потерся бедрами о его. Иван скользил губами по плечам, шее и ключицам, растягивая ворот моей футболки. Я схватил его волосы на затылке в кулак, больно дернув, чтобы он поднял свое лицо. Прикусив нижнюю губу Брагинского, я скользнул в его рот языком, а он приподнял меня, стянув джинсы. - Идиот, - фыркнул я, а он лишь запечатал на моей коже еще один влажный, горячечный поцелуй. Я поспешно стянул измятую рубашку Ивана с плеч, кусая и проводя по ним языком. Его кожа была обжигающей, а вкус терпким. И его запах, этот взрывающий мой мозг запах! Я жалобно всхлипнул, когда в меня проник его палец, подготавливая. Брагинский же только невесомо поцеловал выступающую кость ключицы. На мгновение мне показалось, что все это просто измененная реальность. Я позволяю трахать себя Брагинскому, слизывая с его плеч и шее редкие капельки пота. Это все не по-настоящему, это просто чья-то выдумка. Мой сон. Сюрреалистический и неправильный. Иван растягивал меня грубо, как он умеет. Его губы ловили каждый мой всхлип, стон и даже короткий, судорожный вздох. Мазнув губами кожу рядом с губой, я разобрал жаркое шептание, точнее мантру, состоящую из всего одного единственного слова: - Гилберт, Гилберт, Гилберт. Я запутался пальцами в волосах, хрипя. - Гилберт, - почти жалобно всхлипнул он. Я кивнул. Иван вошел резко. Я до боли сжал его бедра ногами. Тихо взвизгнул, цепляясь пальцами за его оголенные плечи и разгрызая в кровь свою губу. Он лишь жарко выдохнул мне в шею. Я каждой клеткой, каждым миллиметрам тела ощущал, как пульсирует его густая русская кровь по венам, как она ухает в его висках и отдается звоном в моих барабанных перепонках. Я ощущал, как колошматит его сердце по ребрам, как будто намериваясь сломать и раскрошить их. Это было невероятно. Каждая его мышца, мускул был напряжен так, что мне казалось они вот-вот с оглушительным звоном порвутся, а я только едва мог сдерживать крупную дрожь, заполняя коридор протяжными хриплыми стонами. Я перестал отвечать на поцелуи Ивана, на его горячие, просто обжигающие ласки. Во мне пульсировала только одна мысль – ненавижу. Боже мой, как же сильно я его ненавидел именно в этот момент, хватая пальцами и царапая кожу на сильных руках Брагинского. Я хрипел и стонал в его плечи, а он проводил языком по шее, оставляя влажные, горячие дорожки. В одно мгновение все смешалось, и я стонал, кричал, просил еще и еще, как самая развратная блудница, безумно шептал его имя и срывал с его губ свое собственное. Он повторял и повторял его. Как молитву. Под моими руками задрожало тело Брагинского. Он судорожно всхлипнул, опустошаясь. Я вторил ему хриплым стоном, пачкая его рубашку. - Гилберт, - имя сорвалось с его губ с такой легкостью, что я снова задрожал. Его хрипотца в голосе, сбившееся дыхание. Это было чертовски классно. Чистый кайф. Идеальная сатисфакция. И эта гамма, палитра, гармония ощущений. Чертовски хорошо. Я провел губами по его скуле, собирая тонкую пленку его запаха и вкуса. Он криво улыбнулся мне и уперся лбом в плечо. *** Я грел между ладоней чашку. За окном снова шел мелкий колкий снег. Он не нравился мне, и его сравнение со мной. Я вытянул руку вперед. Бледная кожа, отвратительного, такого самого идеального оттенка фарфора. Мои волосы – серебряные, как морозные узоры на стеклах. И глаза. Красные, как кровь русского. Я опустил глаза в чашку. - Ублюдок. - И тебе доброе утро, - Иван снова вошел неслышно. Русский медведь точно умеет летать. - Отвали. - Грубиян. - Заткнись. Он сел напротив, улыбаясь мне. Я фыркнул. - Почему ты так рано? – я кивнул на улицу, где сероватый рассвет сопровождал снежок. - Не знаю. Выспался, - он небрежно передернул плечами. - Хочешь поговорить? – я приподнял бровь. Улыбка Брагинского стала еще шире. - Нет, спасибо. Он протянул ко мне руку, а я как послушный домашний кот, потерся о теплую ладонь. Его губы разъехались еще шире, а меня посетила мысль, что я бы с большим наслаждением каждый чертовый день вылизывал бы этот чертов рот, кусая и лаская одновременно. Я бы прокусывал кожу, пуская русскую кровь, и наслаждался бы её очаровательным горьковатым вкусом. Каждый божий день. - Прекрасно, правда? – он посмотрел в окно. - Отвратительно. - Тебе не нравится Россия? Я удивленно посмотрел на него. Конечно, нет. Я ненавижу его! Разве можно тут что-то еще говорить? Он улыбнулся. - А ведь ты Россия, - он многозначительно поднял брови. Я фыркнул. - Скажи мне что-нибудь. - Пошел ты! – я подскочил. Конечно, я Россия. Я знаю, я помню, я понимаю. Без него я ничтожен. Без него – меня нет. Он часть меня, хотя нет, наоборот. Я часть его. И от этого хочется еще больше стать свободным. Как будто свобода дарует мне независимость от него, от его глаз, рук, запаха, от его чертовых губ. Но на самом деле ничего не изменится. Я все равно буду жалким пушистым котенком в его руках, который будет унизительно мурчать каждый раз, когда грубые пальцы будут чесать и хватать шерсть на холке. Он приручил меня, сделал своим. Я его. Только его. И он, Иван, прекрасно понимает это. - Ненавижу тебя, - зашипел я. - Конечно. Я знаю. Я тебя тоже, - последнее слово размазалось по моим губам его. Ende.