Китна

— Ну, отметим? — спросил меня Ваня, выходя из зала. — Спрашиваешь! — рассмеялась я и взяла его под руку. — Куда бы ты хотела? — шутя, нахмурился он. — В какой-нибудь веганский ресторан или французский гастро-паб? Что нового придумаешь на этот раз? — Макдональдс, — прошептала я ему в самое ухо. — Я не слышу?.. — Ма-акдональдс, — пришлось мне повторить чуть громче, сгорая от неловкости. Тут в основном собрались снобы, которые даже неоправданно дорогой Карлс Джуниор и Старбакс считают так себе забегаловками. — Мак-что? Это какой-нибудь пафосный шотландский паб с огромным выбором виски? — Макдональдс, — отчаявшись, произнесла я в полный голос. — Королевский чизбургер, ролл, картошку, наггетсы... Все, хочу все! — Неделю назад, ты говорила, что терпеть не можешь Мак и КФС — лучший. А в апреле каждый день приносила бумажные пакетики из Бургер-кинга. Я не успеваю привыкнуть. Мы до сих пор, как подростки какие-то, встречались только в дешевых фаст-фудах. Иногда, конечно, заходили в дорогие рестораны, но редко. Да и не особо нам там нравилось: нельзя покривляться на фронтальную камеру, посидеть потом в телефонах с бесплатного вай-фая на диванчике, обнявшись. Мы вышли из "Авроры", окунувшись в прохладный питерский вечер, вышли из дворика и попали на шумный Невский. Я промёрзла до костей. — В какую сторону? — в унисон задали мы вопрос. — К Адмиралтейству, — предложил Ваня, и мы пошли. — Чего тогда спрашивать было? — проворчала я. На холоде я становлюсь злой и раздражительной. — Мало ли ты хотела в другой, напротив Художки. Мы молчали, держались за руки и уворачивались от прохожих. Через год-другой Ваня планировал брать машину, но я не понимала: куда нам ездить? Живем в центре, там же работаем, а если выбираться куда-то, то общественным транспортом или автостопом. И так даже веселее, и полезнее: новые знания, новые связи... Я смотрела сейчас на проезжающ А в машине что — сидишь и все. Нельзя пойти туда, сюда... Небо нисколько еще не покраснело. И не покраснеет еще часа четыре, а потом ненадолго станет розоватым. На полчаса город застынет в сиреневых сумерках, а потом снова оживет, и будет впереди целая ночь, а потом и день, долгий вечер, снова ночь... Сколько шагов еще можно сделать, сколько улиц пройти, сколько песен послушать, сколько кофе выпить... Можно разве тратить это время в пробке? Июнь вообще нужно проводить только в Питере, только в центре и только пешком И только влюбленным. Я могу влюбиться очень быстро и практически в любого. Ваня говорит, что это эстетическая симпатия и нисколько не ревнует. Но врядли Китну можно назвать простой эстетической симпатией. Меня тянуло к ней, и я надеялась, что мы с ней еще встретимся. Как — не знаю, но надеялась. Мы прошли мимо собора святой Анны. Сколько на Невском церквей и соборов — ужас просто. Я ужасно плохо ориентируюсь в их названиях и местоположении. Знаю только, что Казанский стоит напротив Спаса-на-Крови и около метро. А вот с лютеранским собором Петра и Павла, с католической и армянской Аннами я вечно путалась. И еще ведь из дворов, из улочек выглядывают всякие купола и башенки. Не поймешь даже — готическая кирха или просто дом с украшением. Не знаю точно, как называется этот собор, но он желтый. Занимает целиком все пространство между двумя соседними домами, стены состыкованы. А перед ним, на большой квадратной площадке, раскинулись под красными зонтиками навесов стеллажи с картинами. Кто-то из сидящих художников готов рисовать с натуры портрет хоть сейчас, кто-то пишет маслом питерский классический вид вроде Исаакия или Петропавловки, чтобы показать, что все делается вживую, своими руками . Та же подарочная открытка, но пафоснее и дороже. Это место казалось мне всегда каким-то римским. Сколько бы я не проходила мимо, всегда площадь была залита солнцем, и кусочки кварца в гранитных плитках ярко блестели. Красные зонтики трепал ветер, а люди все шумели. Нельзя пройти мимо и не поглазеть на картины. Я хоть и не покупала, но разглядывала и даже спрашивала цену в надежде, что она будет невысокая. Ваня остановился на секунду и показал мне на серый вид Адмиралтейства. Все было черно-белым, кроме солнца: ярко-ярко алого. Такая вод художественная задумка. Масло, насколько я могла судить. Особенно удалось тучи. Они как плотно скатанная, посеревшая от пыли и времени, нависали над городом. Золотой (на картине он тоже казался желтоватым) кораблик выныривал из облаков, прорезал грозовое небо своим острым носом и двигался будто к солнцу. А в лучах его видны были птицы-галочки. — Уличный музей, — сказал Ваня. — Мне кажется, что эти картины не признают только потому, что они новые. Я отвернулась от выставленных на продажу работ, взяла Ваню под руку, и мы пошли дальше. — Новые, но не соответствуют современным параметрам. Это тебе не одна черная полоска на огромном холсте в окружении пяти зеленых пятен. Как это называется по-вашему, по-богемному? — Штука в том, что эту полоску и пять точек нужно уметь объяснить. Допустим, эта полоска перечеркивает точки. Тогда зеленые точки можно понимать как природу, как некую естественность, а черную прямую — как путь развития человека. В таком случае точки — еще и основные пять человеческих чувств, может быть, его душа, а сейчас все это замещает новая культурная эволюция. То есть отказ от... Я толкнула Ваню, и он от неожиданности отлетел на каких-то прохожих. Упал бы, если бы я не схватила его за руку в последний момент. Женщина, которой Ваня, по всей видимости, наступил на ноги, недовольно смотрела на нас. Мы замерли, но люди шли и шли, наваливаясь на нас. Как огромные камни в море (кекуры называются), мы стояли, а человеческий поток разбивался о нам и делился на части. Наконец, нас смыло течением и понесло дальше, к метро. В районе станции "Невский проспект" мало людей никогда не бывает. Или в метро, или в Казанский, или в Спас-на-Крови, или в Русский музей... Здесь был мой университет. Я хотела стать учителем. Мне было без разницы, чего. Но английский, литературу и историю я завалила. Слава богу, взяли на географа. Я тогда читала книгу про пропившего глобус учителя и мне понравилось. Я отшучивалась, что географу хотя бы есть, что пропивать. Глобус! У историка вот, например, ничего такого нет. Только учебники и книги, но у какого учителя нет этого? А глобус — да, вещь. Не знаю даже, почему мне хотелось учить людей. Наверное, я сильно была привязана к школе и мне не хотелось ее покидать. А может, мне хотелось быть для детей наставником и образцом, надежным старшим другом, который всегда готов помочь, посоветовать, похвалить. Развить талант, обратить внимание на склонности. Давать множество творческих заданий, чтобы учиться было интересно. Ездить в другие города и гулять там, рассуждая на какие-то умные темы и выслушивать их юношеские переживания, относиться со всей серьезностью к их мнениям, поддерживать их и подталкивать на дальнейшие размышления. Мне хотелось стать для будущих детей всем тем, чего не хватало мне. Может быть, во мне остался неразрытый клад? Так вот. В будущем такого не будет. Все ценное будет добыто из недр души и положено на огранку. Мной. То есть могло бы быть добыто. Я так и не закончила Герценовку, я отказалась от этих стремлений. Временно отказалась — и в пользу чего? Пошла по пути наименьшего сопротивления. Проживу я на свои тридцать тысяч в магазине без этого образования, без школы. И дети проживут без меня: я же прожила без такого Учителя. Зато можно будет не сдавать сессии и вообще жить будет легче без универа. Мы с Ваней нашли друг друга снова уже на мосту и на этот раз взялись за руки, ладонь в ладонь. — Ты нормальная вообще? — спросил он. Я бы могла обидеться, сказать, что сам ты больной на голову, но мы держались за руки, а в таком состоянии нельзя ссориться. — Бесит просто, когда ты начинаешь нести эту муть, — я поморщилась. — Видел бы ты себя со стороны. Ваня пожал плечами. — Ладно. Я просто защищал современное искусство. Сейчас, когда реалистичной передачей тела или пейзажа никого не удивишь, художникам приходится фантазировать и искать что-то новое. Вот портреты и пейзажи, которые мы там видели, — они красивые, но недостаточно оригинальные. Такое уже рисовали. Нужно что-то, чего никогда не было раньше. — Эпатаж ради эпатажа. Ну да, шоковая литература, рок, Мейерхольдовская постановка "Горя от ума". Ну да. Я говорила это, не смотря на Ваню, а заглядывая в витрины дома компании Зингер. Самый красивый, самый известный, самый дорогой книжный. Я бы сказала, что это младший брат "Елисеевского". Этакая красивая обложка для туристов, в то время как действительно петербуржцы предпочитают книжную ярмарку на Крупской и сетевые супермаркеты. — Не в ту степь уходишь, — раздраженно перебил меня Ваня и тут же извинился за это, хотя я уже закончила говорить. — Да ничего, — хихикнула я. Вообще, судя по его поджатым губам, я задела Ваню с Мейерхольдом. Если я как-нибудь упомяну Бергмана, а потом и Воннегута вверну, то он обидится. У Вани был специфический вкус, но он им гордился, потому что считал себя разбирающимся в искусстве человеком. Как будто чем необычнее имя твоего любимого писателя, тем умнее ты. Но это так, мое общее недовольство. Все же Ваня читал хорошие книги, слушал хорошую музыку и смотрел хорошее кино. И он мог посоветовать годные вещи. Но глупо гордиться тем, что ты посмотрел все фильмы Бергмана чуть ли не так сильно, будто ты сам их снял. А Ваня продолжал: — Так вот. Ты смешиваешь понятия. Просто подумай, что обо всем уже было давно сказано. Все стихи давно написаны, а что поэтам новым делать? Писать-то хочется. А если Пушкины-Гоголи — бессмертные классики, то как на хлеб новым писателям зарабатывать? Писать все о том же, но в новых формах. И идут эксперименты, эпатаж, скандальность. Без этого не выжить. — Потому что художественная сторона слабая, выезжают за счет технической. А, ну и за счет огласки. Просто осознают, что им не переплюнуть старое и не решаются даже пробовать создать что-то подобное. Отсюда — вся та мазня. Мне не нравилось, как в конце Невского собирались тучи. Ветер пригнал с севера, наверное. Утром там был ливень. Надо бы скорее добраться до Макдональдса. А там — хоть ураган с градом. Может быть, заодно подискутируем с Ваней насчет климатических условий Санкт-Петербурга. В подобных беседах вообще проходило все наше свободное время. Это изначально были такие отношения, как мне хотелось — очень близкий друг, с которым можно говорить, а не только целоваться. Поэтому мне так легко влюбиться — достаточно только услышать голос или посмотреть на человека. Умный или красивый мой знакомый (а то и незнакомый) рано или поздно становился объектом моей влюбленности. Мои мысли незаметно вернулись к Китне. Я решила, что непременно спрошу у Вани, где остановились эти болгары, чтобы навестить Китну. Я почему-то все еще хотела ее увидеть, хотя прошло относительно много времени... Так-то моя любовь обычно минут на сорок, чтобы скоротать время в фантазиях до встречи с Ваней. А тогда начнутся умные беседы на общественно-политические темы... Искусство мы старались не затрагивать. — Тем не менее, — рассуждал Ваня, уворачиваясь от листовок промоутеров. — Может быть, времени просто не прошло достаточно? Все, кого мы сейчас знаем, были новаторы. Их тоже не сразу могли понять. — Ха, вот и сам себя оспорил. Вот Вуди Аллена уже сейчас признают. Не новатор? Сколько там Оскаров у его "Энни Холл"? — Четыре и одна номинация, но не суть... Он замолчал и, поняв всю глупость сказанного, захохотал. Я рассмеялась вслед за ним. — Совсем не можешь сдержаться? — я ткнула его в плечо. — Слишком умный для этого, — Ваня притянул меня к себе и поцеловал в макушку. — Если ты умный, то знаешь, какое сейчас сезонное меню в Макдональдсе? Теперь мы уже шли обнявшись. Я видела, что какие-то прохожие разглядывали нас, и я знала, почему: мы очень хорошо смотримся вместе. Если бы я встретила на улице такую пару, то позавидовала бы этой стремной стерве, отхватившей себе такого классного парня. — Вань, я просто знаю чем закончится наш разговор. Пересказом какой-нибудь крутой статьи от какого-то очень крутого человека. Я не хочу, чтобы мы сейчас в маке выглядели как студенты филфака, беседующие на философские темы, но пьющие один молочный коктейль на двоих. Ваня посмотрел на меня, как... Как ну на очень недалекого человека. Язык мой — враг мой. Я часто говорю глупости, чтобы вызвать собеседника на спор. Беру какой-нибудь стереотип, использую его как аргумент и жду реакцию человека. Так что не всегда мои слова — мои же мысли. — Это шутка, — исправилась я. — Просто шутка. Конечно, филолог — востребованная профессия в наши дни. Промышленный комплекс разрушен, заводы стоят, но книжки анализировать тоже важно! Хотя бы будем знать, почему все так плохо в нашем государстве. Я не смогла удержаться от едкого комментария, и извиняться пришлось по новой: — Ладно, не обращай внимания. Пожалуйста, начни говорить о чем-то другом, а то я наплету тут... О! Дождь! Мне на плечо упала капелька. Я выставила руку ладонью вверх, чтобы удостовериться, но накрапывает. — У тебя же нет зонта? — Ваня посмотрел на мою маленькую сумочку, в которой с трудом умещались кошелек, книжка и телефон. — Стала бы я его таскать, — фыркнула я. Мы зашагали быстрее, но уже не говорили. На севере небо почернело, как от гангрены, налилось тяжелой, гнилой черной кровью. Оно, казалось, устало уже так медленно умирать. Отнять бы этот кусок туч, чтобы сохранить все остальное живым и чистым! В центре всей этой пульсирующей черноты виднелся белые безоблачный кусок, словно сквозная рана от пули. Солнце как раз пробивалось через нее. Пока еще. Затянется? Обычная суета сменилась преддождевой. Люди странно меняются с появлением признаков надвигающегося дождя. Некоторые бегут без оглядки, под защиту кафе, метро или квартиры. А некоторые, напротив, замедляются и смотрят. Но таких меньше. Мало кто способен рискнуть вымокнуть до нитки под ливнем, чтобы полюбоваться на Питер в дождь. Я не могу сказать, что там есть чем любоваться. Противные капельки, хлещущие больно по коже, ветер, срывающий шарфы, шапки и куртки, выламывающий зонты... Посеревшие, словно обработанные в фоторедакторе фасады. Реки темно-графитовые и волнующиеся пуще прежнего, снова ветер, леденящий и пробирающийся под все слои одежды. И смотреть-то не на что. Все плавает в бело-сером тумане, все сливается и растворяется друг в друге. Все дворцы, которые привлекали внимание, становятся неотличимы друг от друга. Город выцветает. Но зато потом, когда дождь кончается... Пыль вся прибита водой к асфальту, поэтому дышать легко. Людей нет, и все свободно на улицах. Тучи уходят, оставляя за собой синее небо и солнце. А новые облака подсвечиваются золотистыми или серебряные ободками и за это позволяют радуге показаться. С крыши на крышу, с карниза на карниз, она прыгает и ловит восхищенные вздохи. А потом валит народ, и рушится безмятежность только что проснувшегося, утреннего, несмотря на стрелки часов, города. Только первые десять минут хороши. Ради них можно терпеть дождь. Я, наверное, слишком романтизирую Питер. Но почему нет? Это все еще из детства, из молодости. Петербург как загадка и мистерия: все это у Пушкина, Гоголя, Достоевского. Потом Гиппиус, Мережковский, Мандельштам, Ахматова... Сколько же поэтов здесь было? Нельзя не заразиться их настроением, их атмосферой. Так что будь ты хоть последним рационалистом, Питер ты полюбишь. Я — рационалист. Я могу говорить, что бесит меня Петербург и петербуржцы, но... Но только пока я достаточно далеко от центра. Рядом — и все, пропала, попалась в медовую ловушку, как муха. Ваня, похоже, чувствовал что-то похожее. Вот только рационалистом он не был, поэтому таким был всегда. Мы свернули к входу в метро. Народу толпилось необычайно много. С ума сойти, а я ведь помню время, когда не было не то что Адмиралтейской — этой ветки вообще не было. Сколько же лет прошло? Кажется, что всегда веток было пять, что по меньшей мере тридцатник миновал. Но если посчитать, то выйдет немного меньше десяти. Не могла же я прожить так много? Я смотрю на Ваню. Он выглядит взрослым, а я пытаюсь безуспешно представить, что пять лет назад он был моложе, младше. А еще до этого он вовсе был подростком и ребенком. Сколько же лет прошло, сколько? Волна осознания захлестнула меня с головой. Время идет так быстро. Мне двадцать четыре. Я на премьеру последней части "Властелина колец" в кино ходила, я выхода новой части "Гарри Поттера" ждала. Достаточно ли этого, чтобы называться старой? В Макдональдсе собралось множество компаний подростков. Они смеялись, фотографировались, матерились, целовались, разгребали горы бургеров, картошки и нагнетсов. На секунду я позавидовала им. Где мои пятнадцать, где мои походы в кино утром по сто рублей, где мои забеги по магазинам с фотосессиями в примерочных? Только обеды в фастфудах остались от той безмятежной поры юности. Мы нашли столик у окна. Грязные подносы с него еще не убрали, так что мы ждали, прижавшись к спинке дивана. Я положила голову Ване на плечо и смотрела на капли, сбегающие по оконному стеклу. Идиллия. Телефон зазвонил прямо подо мной и мне пришлось привстать, чтобы Ваня смог достать его. Обратно также удобно устроиться я не смогла. — Да? — ответил Ваня. Я не особо прислушивалась к разговору. — Сегодня? — Ваня вопросительно посмотрел на меня. Я пожала плечами. — Я понял. Хорошо, — он усмехнулся. — Перезвоню. — Ну что? — нетерпеливо спросила я. Ваня взъерошил волосы и что-то промычал. Значит, не уверен в предложении. Я уже подготовилась возмутиться его поездкой на сьёмки в Карелию на две недели, но Ваня сказал совсем другое: — Вадик зовет на вечеринку. Я попыталась припомнить Вадика. — Ну который с вокального. Раньше был в группе, кажется, Lana Rein. В любом случае, что-то с дождем. — Мы были у них на квартирнике! — радостно воскликнула я. — Там еще не могли найти диетическую колу для виски одной модельки. — Она сейчас встречается с Вадиком, так что в этот раз не будет разборок. — Тоже мне, правильное питание и ЗОЖ... Виски пить с колой без сахара и калорий... Тупо же? — Очень, — Ваня прижал меня к себе покрепче. — Слава богу, ты этим не занимаешься. — Каждая уважающая себя девушка должна следить за своей фигурой. Так что сегодня я возьму какой-нибудь бургер с овощами, кисло-сладкий соус, потому что в нем меньше калорий, и колу лайт. — И все? — мой парень смотрел на меня так, словно видео впервые. — Ну и мороженое с клубникой. Клубника — ягода, а ягоды — полезны. Так что я теперь тоже за ПП и ЗОЖ. — Я не буду присоединяться к тебе. Самый большой, огромный бигмак, гигантский шоколадный коктейль, большая картошка и 20 наггетсов... И только сырный соус. — Мне придется помочь. Я забочусь о тебе, так что просто не могу позволить съесть всю эту гору холестерина и канцерогенных веществ в одиночку, — я поправила Ванину челку, упавшую на лоб, и мне вдруг так захотелось поцеловать его. Я терпеть не могу поцелуи в общественных местах, но сейчас я не смогла сдержаться. Губы у Вани мягкие. Я, сколько ни пользовалась бальзами и маслами, не смогла добиться такого результата. Рефлекторно я закрыла глаза, а когда открыла — увидела перед собой совсем не Ванины, голубые глаза. Очень яркие и ясные, с зеленым ободком вокруг радужки и зрачка. С длинными, черными ресницами, с ровными и аккуратными черными бровями. Явно не мужскими. Китниными. И меня окутал горьковато-сладкий розово-фруктовый дурман. И перестало существовать все вокруг, и даже Ваня, и до меня дошло, что чувствую я совсем не его губы. От неожиданности я сжала зубы и прикусила не то Китнтну, не то Ванину губу. — Мне кажется, мы не в том месте для подобного, — хмыкнул Ваня, вытирая кровь салфеткой. — Больно? — обеспокоенно спросила я. — Дай мне. Я забрала салфетку и сама чуть-чуть подтерла ему подбородок. — Прости, пожалуйста. Я случайно. Ваня взглянул в сторону касс. Там призывно горело яркими цветами меню. Но очередь, настолько огромная, что ряды смешались между собой, а крики "Свободная касса!" не раздавались вовсе. — Прощу, конечно, но тебе придется кое-что сделать. Я взяла сумку и уже собралась вставать, чтобы идти, но Ваня остановил меня: — Вообще-то я про вечеринку у Вадика. Идем? Я плюхнулась на диван с облегчением. — Разумеется, мы идем. Это и не обсуждалось! Во мне зажегся дух тусовщицы. — Какой масштаб не знаешь? В смысле: если это посиделки на кухне с ребятами-гуманитариями, то я пас. Они так обсуждают Кафку, Гегеля и Канта, что хочется совершить суицид. — Нет, там почти все из кино. Он этих болгар еще позвал, хотел зацепить ту девушку, Киту или как ее? — Китну, — машинально поправила я. — Ну, пошли, чего ждем? Давай скорее. Мысли о Китне подгоняли меня вперед. Подумать только, я увижу ее так скоро!