Китна

Иногда мы с Китной забирались на крышу и загорали там. Солнце в Питере частенько бывает яркое в июне. Иногда дождичек прольет, но в основном жара и духота. Я заканчивала работу в книжном магазине в шесть, и в моем распоряжении был еще час хорошего солнца. Китна же могла уйти с уличных концертов в любой момент, поэтому с ней дело обстояло еще проще. Уставшие после трудового дня, мы переодевались в шорты и майки и лезли через жуткого вида заброшенный чердак на крышу. Там расстилали простыню на прогретом металле и ложились. Можно было при желании разглядеть и шпили Петропавловки и Адмиралтейства, и купола соборов, и высотки на окраинах. Небоскребов в Питере не строили, разве что та светящаяся махина на площади Конституции. Но что она в сравнении с, например, Эмпайр-стейт-билдинг? Вроде бы Нью-Йорк тоже довольно старый город, но он намного более современный и продвинутый, чем Питер. И даже не Нью-Йорк, а те же Чикаго, Лос-Анджелес, Новый Орлеан... Москва, Париж, Лондон — везде есть эти пресловутые небоскребы, причем в центре и в большом количестве. Что же такого — и когда? — Питер упустил, что остался загибающимся от старости, тонущим в своих амбициях упрямцем? Почему не пошел вперед, дальше, как другие? Питер хорош издалека. Он красивый снаружи, с фасадов Невского проспекта, но стоит пройти подальше, и... И можно увидеть мрачные дворы-колодцы, опутанные трубами и кабелями, облезшую краску стен парадных жилых домов, гниющие от сырости деревянные перекрытия бывших дворцов, а сейчас — коммуналок. Бесконечное множество львов, цветов и прочих финтифлюшек вокруг окон. Все разных цветов, все по-разному перемешанные и разбросанные. В глазах рябит, когда идешь по Невскому! Все в неоновых вывесках и античных скульптурах. Это — красиво, это — Петербург для романтиков. Закидываются Васильевым и Цоем и идут смотреть на развод мостов в белую ночь. Вон он шпиль Петропавловки в розовееющем небе, вон Эрмитаж и чудесная площадь, где можно сидеть в своих модных рваных джинсах и пить карамельно-черничное милк-фраппучино с шоколадным топпингом. А это — хороший кадр для фото. Я ненавижу таких людей по одной причине. Я сама была такая и, наверное, осталась. Во все эти мысли я посвящала Китну, и она кивала мне. Китна любила напевать что-то, а я тихонько вторила ей. Это то самое "до мурашек", когда внутри все сжимается, по животу пробегает холодная искра, поднимается выше и захватывает легкие... И — не вздохнуть больше. Не было ничего в мире, кроме Китны, солнца и горячей крыши под лопатками. Китна словно светилась тогда изнутри. Она была белокожей и темноволосой, а глаза — чернющие, и в них все отражалось. Вообще только на ярком солнце я не могла различить цвет Китниных глаз. На рассвете они казались какими-то карими, как старое дерево с золотистыми медовыми крапинками. Днем, если сидеть у реки, на пристани где-нибудь, на ступеньках, на гранитной набережной, так что солнце будет прятаться где-то за крышами, но небо будет безоблачно-голубым, а вода — холодной и синей, дома — разноцветными, как детский конструктор, то глаза у Китны темно-синие, как ее джинсовая куртка. В дождь, когда всю пестроту барочных и ампирных улиц словно смывает, а облака низкие и небо трупного серого цвета, то и глаза у Китны серые. На закате радужка становилась розоватой, фиолетовой. — Почему ты так смотришь на меня? — спрашивала Китна с хитрой улыбкой. Зубы слегка показались из-за губ, а возле глаз появились морщинки-лучики. — Разве я не могу? — отшучивалась я, смотря прямо в глаза Китне и замечая бордовые с коричневым пятна, как потеки краски. — Ну, смотри. Как будто не насмотрелась, — она закрыла глаза и повернула голову вправо и тихонько замурлыкала себе под нос какой-то мотив. Я смотрела на Китну, как на картину в Русском музее. Ту, под которую выделен отдельный зал. Там изображено какое-то большое собрание правительства во главе с Николаем Вторым. Одна стена — это целиком картина в роскошной золотой рамке. А на двух стенах по бокам от нее — фрагменты картины, личные, индивидуальные портреты людей с главного полотна. Что-то вроде эскизов. Каждый, наверное, играл в игру: найти человека с эскизов на большой картине. Так же и с Китной было. Я смотрела, я изучала, я искала какие-то новые детали, искала и вспоминала старые. Я знала Китну снаружи лучше, чем себя саму. И уж понятно, лучше, чем Ваню. Я поймала себя на мысли, что не помню, как он выглядит. Не помню форму носа, бровей, не помню, на какую сторону он зачесывает челку. Я видела его лицо перед собой, но расплывчато, без деталей. С ужасом я осознавала, что если бы меня попросили описать Ваню как для фоторобота, я бы не справилась. Но разбуди меня посреди ночи, хотя пьяную, хоть трезвую, хоть со страшной мигренью и отходящую от наркоза, я всегда смогу рассказать, какая есть Китна. Видимо, мои мысли слишком отчетливо отражались на моем лице, так что Китна спросила: — О чем думаешь? — Насчет завтра... — соврала я. — У меня выходной, думаю, как его провести. — Я хочу завтра есть столько фруктов, сколько влезет. Или даже не влезет. Я тут на Сенной видела зеленые дыни, ужас, как хочу попробовать. Ну и другие всякие сорта... А что, если устроить дынный день завтра? Я бы взяла их и махнула на Вуоксу, а то и вовсе в Выборг. Лицо у Китны приобрело мечтательное выражение. — Побродить по его старым улочкам, посидеть у моря... — Кренделей поесть, — не удержалась и весело добавила я, хотя еще секунду назад меня одолевали мрачные мысли. — Это как пышки для Питера, — пояснила я. Мы ходили с Ваней в пышечную на Конюшенной, а потом возвращались на Дворцовую и сидели там, в тени Александрийского столпа. И мы были в центре постоянно сменяющегося и движущегося водоворота туристов, скейтбордистов, фотографов, карет и музыкантов. Это вроде как наше место было, даже его место, потому что Ваня пригласил меня на такое свидание, а потом это закрепилось как традиция. — Аа, как те, на Конюшенной? С дырками и посыпанные пудрой? Я кивнула, проглотив ком в горле. Это больше не было нашей с Ваней традицией. Я привела туда Китну, мы прошли вместе дворами мимо Капеллы и сели на брусчатку между воротами Зимнего и аркой Главного штаба. И также мы были в центре, но теперь это "мы" изменилось, и ощущения стали ярче, все словно завращалось, завертелось быстрее. — Тогда я хочу в Выборг. Не была там ни разу. Расскажи мне, какой он? — Китна приподнялась на локте. Она знала, что я люблю говорить, и не упускала случая дать мне возможность высказаться. — Он не такой, как Питер. И даже не такой как Гатчина или Павловск, Пушкин или Петергоф. Он по-настоящему европейский. Как Рига или Таллин, может быть. Китна слушала. Внимательно, только лишь изредка взъерошивая свои волосы и перекидывая челку на другую сторону, тщетно пытаясь заправить ее за ухо. Я была в Выборге только пару раз, но сейчас, вспоминая, понимала, что он, должно быть, самый красивый город. Тихий и печальный, пустой, он запомнился мне в золоте кленовых листьев, в серо-коричневых булыжниках узеньких улиц, вечно идущих в гору, в влажном и холодном зелёном мхе, покрывающем огромные валуны в парке. Я помнила замок на острове, поднимающемся из голубой от неба воды, я помнила холм или гору, с которой было видно город, я помнила башню с часами в крохотном дворике, забитом пристройками и сараями. Я помнила такой Выборг: красивый и старинный, таинственный и волшебный, но — чужой. Совсем не русский и даже не российский. И этой своей чуждостью и неизведанностью манящий. В моей голове хранились отдельные картинки, но не город в целом. Я догадывалась, что идеализирую Выборг, но рассказывая о нем, не могла удержаться от восторженного и вдохновленного тона. — Здорово, обязательно поедем туда, — подвела итог Китна, откидываясь на спину. — Долго тебе собираться? Я задохнулась не секунду, а потом мое сердце забилось так быстро, а руки так задрожали от радости, что Китна запереживала: — Эй, давай-ка спокойнее? Или ты из-за дынь распереживалась? — Я просто не могу поверить... — заговорила я, но Китна была уже на ногах и собирала наши вещи. — Давай скорее, электрички др Выборга врядли ходят каждые полчаса, как бы нам не опоздать на вечернюю. Я пошла за Китной спускаться по лестнице. — Там остановимся где-нибудь в гостинице, — рассуждала Китна, пока я ворочала ключом в замочной скважине. Старые здания центра — они такие. Мне временами ужасно хотелось вернуться в Московский район, с монументальными сталинскими домами вдоль Московского проспекта, с брежневками и хрущевками, прячущимися между цветными новостройками, но это был бы не Питер, а обычный город, только с метро и Макдональдсами. Но эти два пункта никак не компенсируют скучность жилмассивов. — А может, — продолжала Китна, — вообще сядем на ночной поезд куда-нибудь в Хельсинки. Ну или еще куда. — Ну какие Хельсинки? — усмехнулась я. — Там же досмотр будет, как в самолет. Граница и все такое. Китна фыркунула. — Кто хочет, то всегда найдет способ. Разве не может таможенник вдруг забыть про нас, — она хитро подмигнула и щелкнула пальцами. На подушечках, у самых ногтей, появились крохотные искорки. Я часто потом вспоминала все эти Китнины штуки. Магия это была или мираж, потому что мне самой хотелось верить в это? Я могла бы мыслить рационально и заявить, что точно выдумка. Но о какой рациональности может идти речь, если дело касается Китны!? Колдовство вроде этих искорок было скорее дополнением к магии ее красоты и очарования. Я собирала вещи и смотрела в окно — как всегда в грязных разводах и пыльное — и прощалась с Питером. Оранжевое зарево разливалось над желтыми домами. Архитекторы любили яркие цвета, и поэтому в солнечный день по городу нельзя пройти, не жмурясь от света и буйства красок. На счастье, что солнечных дней не так уж много. Хотя вообще-то это типичный петербуржский миф, потому что дожди, бури и тучи — это городской бренд. На самом деле без солнцезащитных очков и вентилятора лето в Питере не пережить, а осенью иногда приходится носить и теплый шарф, и очки — стиль тот еще. Мне как-то грустно было оставлять Питер. Мне казалось, что за его пределами да еще и на таком расстоянии все пойдет по-другому, не так хорошо, как раньше. Уличные кафе уже забились под завязку, неоновые вывески засветили. Хорошо вечером в Питере, уютно, как нигде в другом месте. Ночной Питер я знаю, я помню его атмосферу. А Выборг... Интересно, конечно, но не так уютно и не так комфортно. Непривычно. Но — интересно. Все равно тянет туда. И вот я уже подгоняю Китну, укладывающую в сумку всякие мелочи вроде книги, блокнота, расчески... Ване я оставила записку. Он не должен быть против. Он сам как-то сказал: "Мы пока не женаты, так что не пускать тебя куда-то я не могу. Но и ты тоже не можешь". А так это правило было почти бесполезным, потому что мы везде вместе были. Я как липучка — мне с кем-то знакомым всегда комфортнее. А вообще меньше всего мне хотелось тогда думать о Ване. Он предосудительно маячил на задворках моего сознания, напоминая, что мы вместе. Я держала Китну за руку, поглаживая костяшки и мозоли от струн на подушечках. И думала, хотя совсем этого не хотела. Мы стояли на платформе, у белой линии, и ждали поезд. Я грызла губы и чувствовала во рту какой-то горький привкус. Мы с Китной поцеловались на лестничной площадке, под большим цветным витражом. К этой горечи после поцелуев я уже привыкла и даже полюбила ее. Это — лучше, чем безвкусные поцелуи, как с кем-то другим. В частности, с Ваней. Он ухаживал за мной, словно я была особенная. Как будто он увидел во мне что-то необычное. Как будто я стоила всех тех посвященных мне хлопот и возни. Потом я задумывалась: а что, если и в Китне я только видела особенное? То есть его там вовсе не было? Может быть, она казалась мне прекрасной только потому, что я была влюблена? Я уж не говорю о ее колдовстве — что это, правда, или же плод моего воображения? Хотя магическая составляющая меня волновала не так сильно. Куда важнее мои собственные люблю/не люблю. Наверное, люблю, потому что я могла терпеть все Китнины выходки, перепады настроения, многозначительное молчание. Я примеряла свои отношения с Китной на наши с Ваней. Он меня любит и мирится со всеми моими недостатками, даже любит их по-своему. И я также с Китрой, следовательно — люблю. Ваня вообще-то был еще одной проблемой. Мои чувства к нему всегда были простыми: мой человек и все тут. Я бы прожила без него также, как проживу с ним. Но за пять лет я к Ване привыкла. Вряд ли смогла бы без него, точно совсем не смогла бы. Ни за что. А то, что я говорю о независимости — не более, чем бравада. Мне было бы проще, если бы Ваня был ревнивым мужланом, не признающим мое право на свободу и знающий только одну команду: "Молчать, женщина!". Тогда я бы ушла от него без угрызений совести, к Китне, да еще и жертвой себя чувствовала. Но проблема в том, что Ваня был самым добрым, умным, милым и хорошим человеком из всех, кого я знала. Мне не нравится, когда меня любят, потому что я боюсь не любить взамен достаточно сильно. С Китной таких мыслей не возникало, потому что тут больше любила я, а она позволяла себя любить и испытывала еще какие-то чувства, но душа Киты как была для меня непонятной, так и осталась. Она слишком сложная, чтобы в ней разобраться. А Ваня простой... И я, наверное, люблю его не так же сильно, как он меня. Но это было то самое "здесь и сейчас", потому что я не разрывалась от противоречий, а просто была с Китной. Мы стояли на станции, почти у края платформы, и прибывающий поезд проходил совсем близко к нам, и ветер трепал волосы и бил в глаза холодными струями. Я представляла, что это моя свобода. Что я вырвалась из тисков старых отношений "по привычке", из застоявшейся рутины почти семейной жизни, но... Но всего этого не было. От одной свободы я просто перешла к другой, чуть более вольной, запретной, неправильной, а потому и более сладостной. Я не знала, что делать потом. Когда кончится всегда легкомысленное каникулярное лето, хотя я давно уже не школьница. Просто июнь и август так и оставались точками отсчёта. Мне казалось, что с осенью что-то придется менять. Но что и как — другое дело. А пока мы ехали в Выборг. Внезапно, спонтанно, и оттого наше путешествие становилось приключением. И, раз уж на то пошло, с Китной вообще все становилось приключением.