Десять минут

Смириться с мыслью о том, что ему больше никогда не удастся увидеть Мукуро, мальчик просто не мог. Даже не потому, что не хотел, а потому, что ему не получалось представить это реальным. Какие бы тараканы не жили в голове у этого парня, такой поступок совершенно противоречил его поведению. В очередной раз, думая об этом, Тсуна тут же смеялся над самим собой: «Не мог? Но почему тогда его больше нет?» Савада откровенно скучал, особенно, когда в одиночестве бродил по улочкам близ своего дома, слепо веря в какое-то чудо. Но, прослонявшись так целый вечер, он, совершенно грустный, возвращался домой. Было обидно. Тсуна злился и на себя и на Мукуро. Но не мог определить на кого больше. Первое время на себя, потом – на Мукуро. За то, что бросил, оставил, предал. Без единого слова. Не позволил оправдаться, что сейчас Саваде хотелось сделать больше всего на свете. Но разве не это и было задумкой? Десять минут… Если бы у него сейчас были эти десять минут он бы столько наговорил, столько высказал, что Рокудо бы просто захлебнулся во всех этих, приятных и не очень, аргументах. По крайней мере, мальчик считал, что его хранитель обрадовался бы только одному его плачевному виду, надутому и обиженному. Подросток боялся, что с Мукуро что-то случилось. Ну а вдруг? Вдруг всё сначала и правда было шуткой, а после, по чистой случайности, произошло что-то, из-за чего он был вынужден исчезнуть. И сейчас он где-то, возможно, совершенно один и… Саваду вновь душила вина, совесть и боль. Он весь извёлся за эту неделю и понимал, что вот-вот должен сорваться. Кокуё Лэнд по-прежнему пустовал. Тсуна решил опять здесь объявиться. Даже просто, для себя. Побыть в комнате, где жил Мукуро, посидеть на его любим диване. Мальчик никогда не понимал, от чего тому так нравится эта рухлядь. Хотя ответ был очевидным: разве у парня был выбор? Осознав и это, Савада вновь почувствовал неприятный укол совести. Боль рождает злость и подросток вновь заполнился беспомощной яростью. Горло сдавило жгутом, грудь глубоко задышала, сухие всхлипы начали рваться наружу… — Зачем ты так поступил!? – внезапно закричал он в пространство, — тебе нравится смотреть, как мне тяжело!? Сейчас, увидь он сам себя со стороны, мальчик бы нашёл сходство с капризничающим избалованным ребёнком, у которого силой отобрали игрушку и пригрозили выбросить на свалку. — Я усвоил урок, спасибо! Мне надо было ценить твоё время! – Тсуна до последнего момента считал, что вот-вот — и в дверях появится его улыбающийся хранитель, но даже ветер стих на эти мгновения. — Ну и отлично! Раз тебе так хочется, проваливай! Потому что Я устал тебя ждать!.. – Савада уже начинал задыхаться от столь громких реплик. От глубоких вдохов у него закружилась голова и мальчик, подойдя к дивану, плюхнулся на провалившиеся подушки. За окном прогремел гром. — Отлично, — буркнул Тсуна, подбирая колени, — из-за тебя, мне опять придётся пережидать дождь в этой плесени. Сквозь выбитые стёкла подул мокрый ветер и тут же заставил мальчика поёжиться. «Как только он мог здесь жить…» Савада, посидев пару минут, бросил неуверенный взгляд рядом с собой и, уныло вздохнув, склонился на левый бок, поджав ноги. Уложив голову на мягкую ручку дивана, мальчик ещё сильнее «впихнулся» между подушками. Дождь только начинался, ветер крепчал. «А в тот раз было гораздо теплей…» — всплыло в его голове подобное происшествие. Естественно, куда приятнее прижиматься к тёплой груди, чем к протёртой выцветшей обивке. К тому же, если эта самая грудь принадлежит дорогому тебе человеку… «Когда это ты успел решить, что этот человек тебе действительно дорог?» «Я всегда это знал, просто не хотел признаваться…» «Хех, но теперь уже поздно думать об этом». «Просто помолчи». «Не находишь немного странным затыкать собственный рот?» «Просто от этого мне становится чуточку легче…» Тсуна приподнял веки: взгляд застилала мутная плёнка. Мальчик дотронулся до лица и понял что плачет. Он тут же протянул по глазам рукавом своей кофты и тихо шморгнул носом. Тсуна не был удивлён слезам, он понимал, что это – его предел. И легче ему не становилось, слёзы только подкатывали и подкатывали, душили и топили своей едкой солью. Вот Савада уже сам начал слышать собственные всхлипы, как вдруг в дверях мелькнула чья-то тень. Сперва, подросток испугался, а после, сорвавшись с места, бросился ей в след. Повернув за угол, Тсуна увидел… пустой коридор. Последний проблеск надежды затянулся чёрным отчаянием и беспомощность. Видимо, мальчик сам внушил себе, что ему удалось кого-то увидеть. «Ну да, конечно…» — печально ухмыльнулся он сам себе и, оглянувшись, не спеша поплёлся к выходу. Дождь ещё не перестал, но Саваде было как-то всё равно. Он не хотел задерживаться здесь ни на минуту. Около лестницы, спускающейся на первый этаж, подросток остановился: пролётом ниже не было видно ни зги. Видимо фанера, которой постоянно стучал ветер, сейчас совершенно отошла от стены и, съехав вниз, заслонила единственное окно. Но и тут Тсуна был слишком подавлен, чтобы обратить на такую мелочь внимание, поэтому, не раздумывая, шагнул вниз. Казалось, с каждой ступенькой его тело становится всё тяжелей, а грудь всё больше наполняется давящей болью. Один – пропал, два — сбежал, три – оставил, четыре – предал, пять – обманул, шесть – обидел, семь – бросил, восемь — … Савада, держась за перила, всё же умудрился подвернуть ногу. Кто бы сомневался в его гениальных способностях ко всяким нелепым неприятностям. Приготовившись добренько приложиться носом о каменный пол, а то и вообще об какой-нибудь кирпич, мальчик даже вскрикнул от неожиданности, когда в полной темноте ткнулся лицом во что-то мягкое и тёплое. Цепкие руки сжали его запястья, не позволяя отступить назад и подросток тут же начал вырываться. — Отпусти меня! — Ойа-ойа, — до боли знакомое междометие раздалось в полном мраке, — неужели не узнал, Тсунаёши-кун? И это «-кун» в конце его имени… его всегда любил так звать… — Мукуро? Мукуро?! — Ну а кому же ещё это быть? – слегка усмехнулся хрипловатый голос. Когда он звучал совсем рядом, тихо, ещё со времени прошлых прогулок, мальчик помнил и знал, как, переходя на полушёпот, его слова становятся более ломкими и сухими на слух. Без сомнений... Савада не мог себя контролировать, он просто тут же впился в парня своими ручонками, обвил его талию, вжался лицом в горячую грудь, пытаясь сдержать слёзы, и начал беспрерывно тараторить откровенную речь, которая рождалась сама собой, просто вольно возникала в мозгу и тут же складывалась в настолько искренние предложения, что парень почувствовал какую-то неловкость. Тсуна говорил обо всём: и о том, как он переживал, о том, как искал его всё это время, мучился, перезванивал, вспоминал. Он жаловался всхлипывающим голосом на то, что Мукуро бросил его одного, никому не нужного, и что он сам, Рокудо, нужен ему больше всех. Он обзывал его дураком, называл безответственным, ругал за беспечность и жестокость, просил больше никогда так не поступать… За эти несколько минут Тсуна сказал столько, что сам бы удивился, дай ему переслушать собственную речь. А парень всё это время молча стоял, и с каждым словом мальчика, на его губах всё больше сияла счастливая улыбка. Когда Савада начал задыхаться от нехватки кислорода, он отстранился, чтобы посмотреть хранителю в глаза. Успев привыкнуть к темноте, ему удалось уловить пару тусклых бликов в двух чёрных омутах, с нежностью глядящих на него. Рокудо улыбался, всматриваясь в напуганные глаза своего юного босса, а после нескольких мгновений, поднёс к его лицу руки и вытер слёзы с залитых румянцем щёк. — Этого больше, чем достаточно, — сказал он ему на ухо, обнимая его минутой позже. И в это мгновение Тсуна понял, что Мукуро никогда не оставит его одного. Он понял, что должен ценить каждую минуту, проведённую с этим человеком, должен дорожить каждым словом, жестом и взглядом. Ведь никогда не знаешь, в какой момент может случиться несчастье и судьба разделит две половинки одного, пусть, по началу, немного мнимого, но самого крепкого в мире целого.