Его ширинка

Дарья размышляет о жизни, крутится у зеркала в ванной Егора — оценивает свое состояние (ни к черту). Готовится идти в школу. Нельзя опоздать. Она позвонила его отцу, вызвала на дом медсестру, чтоб та прокапала его. Дарья подходит к мертвенно бледному, бьющемуся в алкогольной конвульсии Егору, целует его размашисто в щеку и уходит. *** — «Он не понимал её, а только любил.» «И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как её.» — говорит уставшая Дарья, роняя свое тело на стул. Восемь утра, а она уже такая заебавшаяся. — Вы хоть читать-то умеете? — говорит она ученикам; Макар мирно спит и проебывает ее уроки. «Дарья Владимировна, да вы не нервничайте так. Все нормализуется!» — отдается тут же заботливый голос Макарова; он похож на то, когда они только-только познакомились. — Из какого произведения эти строки, Васильева? — спрашивает Дарья, заставляя поднявшуюся девочку покраснеть и смутиться. — А это, Марина, Лев Николаевич Толстой. Война и мир. Твоя заслуженная двойка! — калиграфично выводит гуся в клетке. — «Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.» Латышский. Твоя очередь. Кто говорил? — суживает глаза, издевается над детьми. Детьми. Он еще ребенок. — Я не знаю. — Лилечка Брик в письме к Маяковскому. Твоя двойка, — кусает язык, мучается, понимает, что вымещает злость, которая должна быть направлена на себя, на детях. — Вы бы хоть, раз сами не любили доселе, позаимствовали бы чувства у других. Почитайте про вымученную любовь Лили и Маяковского. Она трахалась с другим, заставляя Маяка страдать, и в этом страдании писать новые шедевры. Латышский поджимает губы и садится. — Сахарова. «У меня нет принципов, у меня есть только нервы.» Автор? — вздыхает. И сама знает, какая дура. — Дарья Владимировна… — молит ученица-отличница, поправляя юбку. — Бродский. Двойка. Кланяет голову к столу, топает разочарованно каблуком по полу. Разочарована в себе. — Вам читать с 56 по 73 страницу, а я, пожалуй, выйду. Спрашивать буду, — замечает, и вылетает из кабинета в туалет. Блюет, слезы брызжут. Руки под холодную струю ржавого крана. Прям как тогда, в первый день. И будто сейчас он зайдет и скажет «Нате, зажуйте.» И все будет хорошо. И через километр от этой школы в шестом доме на Ульяновской улице умирает не Егор — умирает она. Она умывается, снова идет на урок. Стрелки на глазах размылись. — Через пять минут будет звонок. Делайте, что хотите. Дети разочарованно вздыхают — следующий урок по русскому снова с ней. Боятся. На перемене все выходят из класса — шугаются ее. «И что это с ней такое?» — слышится через дверь недовольные возгласы учеников. «Да нетраханная просто.» Она достает из внутреннего кармана пиджака фляжку с коньяком и ошпаливает им глотку. Увлекается так, что не замечает звонка на урок, и в момент как дети обратно по звонку заходят в класс, не прекращает глотать. — Непорядок. — доносится где-то рядом. — Прекращай. Она отрывается от фляги и смотрит размотанным-недопьяным взглядом перед собой. А перед собой стоит беспечный и измотанный Макар. Она игнорирует его, просит детей рассаживаться по местам. Голос все тот же жесткий, хоть взгляд и смягчился, как он пришел. — Макаров, встань! — полукричит. — Да, Дарья Владимировна? — щурит левый глаз цвета аквамарина. — Двойка, — штудирует, — за частые прогулы. — Как скажете, Дарья Владимировна. И на душе становится легче. Честно. Он помотан, и это заметно по кругам под глазами, по вздутым венам на закатанных рукавах белой толстовки. Вены взорваны иглами утренней медсестры. Синяки от игл, будто у наркомана, но его это, походу, не особо волнует. Он смотрит на Дарью усталым взглядом, и она видит как он дрожит. У него отходняк, и его штормит. Но он пришел. На первую парту. Она поворачивается задницей к классу, пишет на доске номера и страницы заданий из учебника. — Даю вам 20 минут на выполнение, — говорит, не смотря на него. «Подними взгляд и личико.» — шлет ей смс, пока остальные ученики заняты заданием. Она тут же смотрит на него, таращит взглядом. Он ежится, хмурится. Недоволен, что так холодна. По мутному взгляду и опухшему лицу видит, что он еще пьяный. «Я уволюсь, и разойдемся.» — отвечает. Егор снова хмурится, мотает головой. Шлет ММС. «А если так? Только нацепи наушники.» — отвечает с приложением в виде видео. Послушно выцепляет наушники из сумки, распутывает провода. На видео караоке и Егор, штампующий слюнявыми поцелуями тело Дарьи, вытрахивающий тело Дарьи. Намертво прицепленное к нему тело Дарьи. Влажные руки горячо шарящие по зардевшейся и потной шее, руки елозящие по ее талии. «Ты улыбаешься.» — новое СМС. Она не хотела этого, но сама и не заметила. Выдалась и сдалась. — Я испугалась, — говорит она, отрывая взгляд от телефона, смотря на Егора; напоминая ему его алкогольный рейв. Весь класс непонятливо поднимает взгляд. Она делает вид, что не говорила ничего. Макар все пиявит взглядом, что жжет; поднимает руку. — Дарья Владимировна, у меня тут проблема, можно спросить? — Да, конечно, — безмятежно отвечает, пытается не привлекать остальных учеников. Он подходит к ней, кладет тетрадь на стол. «Какого это — страдать и переживать. Поняла? Я видел тебя. Утром, когда ты ушла и медсестра колола меня пирацетамом, мне снилось, что ты целовала меня в щеку и молила бога, в которого не веришь, чтоб я не умирал. Я это запомнил.» — Здесь ошибка, — говорит она, и исправляет знак вопроса на точку после слова «Поняла». — Пора бы уже запомнить. Скоро экзамены, а ты так ничему и не научился. Она пишет красной ручкой на ровной строчке: «Оставим все в покое, пока я не сошла с ума.» Он вынимает ручку и пишет ниже. «Ты или твоя матка?» Разворачивается и уходит на место.