Его ширинка

*** После между ними случается что-то типа недопонимания. Дарья сидит в воскресенье, пьет нефильтрованное и лупит в неподключенный розеткой телевизор. Изредка бросает взгляд на погашенные окна в квартире Макара. Сокращенное Макар ей нравилось больше, чем привычное Макаров. Ведь границы начали стираться, размываться; напускная фамильярность уже слишком резала в глаза. — Дарья, давай разберем весь бардак по полкам, — уговаривает она сама себя, кусает костлявую воблу (на раков с крабами денег не хватило). Она размышляла как границы смогли размыться, ведь обычный и безэмоциональный секс, пусть даже и со своим учеником, не должны меня никоим образом ебать. Это ведь парадоксально — то, чего подвинуть априори нельзя, не может сдвинуться само. Она решает ему не звонить, хоть 5 минут назад и хотела сделать именно это. Советоваться не с кем. Дарья понимает, что слишком не самостоятельна, не подкована в таких делах. Любовных. *** — Все на месте? — спрашивает, хоть сама и видит, что его нет. — Макаров отсутствует. Просил передать, что у него лихорадка и психоз. Приехали. *** Она исправно ходит к нему домой, но он не открывает и гонит нахер. На пятый день решает, что последний раз приходит прослеживать сюда, жив ли он. Ей бы со своими демонами разобраться, а тут еще и подростковые заебы. Но он решает открыть; внутри холодно и темно, стены голые, бутылки стеклянные валяются — пиво с водкой. Он сидит на полу, прислонившись к стене. Весь обросший и потасканный. Она перехватывает из его рук стакан с водкой и, захлебываясь под подступивший кашель, глотает. Водка брыкается внутри, не хочет заходить внутрь. — Давай закодируемся, — предлагает она для начала, садясь рядом с ним на пол. — Или в церковь сходим. — Тебя туда за километр не пустят. — Тоже верно, — соглашается. Она проводит рукой по его щетине с материнской заботой, он наклоняется к ладони, словно кот. — Хочешь уволюсь? — предлагает. — Ты же все равно не изменишься. Твоя сучья порода тебя не покинет. — Не страдай ты так уж сильно, — советует. — Хочешь собаку заведем? Алабая. На тебя будет похож. — Давай уж детей, сразу размах побольше бери. — А, может, и детей, — задумчиво говорит, допивая последний глоток. — Ты мне по пьяни и не такого наговоришь. Психоделика какая-то пошла. Дарье это не нравилось, от слова, совсем. Исследовать на прочность свою психику она сегодня не готова. Никогда не готова. — Окей, — кивает она, — Давай просто напьемся и умрем. Он реагирует сразу, ступорит своим взглядом. — Тебе вообще не 25, Дарья Владимировна. — Мне 17, как и тебе. Поверь. Мы друг друга стоим. Он вымученно смеется. Она тащит непочатую бутылку из заканчивающегося ящика. Он явно умеет страдать больше нее. — Кто тебе продал столько водки, маленький? — смеется она. — Как мне избавиться от тебя? Дарья. Владимировна. — смотрит на нее внимательно, не раздевая взглядом, как раньше — просто внимательно, с легонцой параноидальности. — Ты параноик. Я тебе нахер не сдалась, на самом деле, — делает глоток прям из горла и занюхивает рукавом его белой толстовки. Передает бутылку ему. — Я параноик, ты права, — глотает, — В остальном ошибаешься. — Но ты же говоришь это спокойно. Не кричишь или психуешь. Довольно адекватно. — Это как раз-таки, потому что ты пришла. От того и спокойно. — Ладно. Давай еще по одной. Она включает на его ноутбуке группу Би-2 вперемешку со Сплином. Темнеет. Луна виднеется. Пьянеют. — Ты, — говорит он, — Моя любовь. И ведь на полном серьезе. Дарья жмется к нему, утыкается в шею, он закрывает ее ото всего этого мира рукой.

«Большие города. Ни берега, ни дна. Все начинать сначала. Он не сошел с ума, ты ничего не знала.» — К скольким ты еще сходила, пока меня не было? Я перестал следить. Да ни к одному. — К Толику, — говорит, — заезжала, потом к Вовке, к Пашке-однокласснику. Он принял сарказм: — Это похоже на тот самый анекдот, где один гопник другого спрашивает: «Зачем ты любишь ее, она же шлюха?», где тот отвечает: «Она ебется с ними, брат, но не сердцем.» Он убьет ее нахер своим бескрайним презрением. Она хочет это стерпеть. Егор целует ей запястья, говорит ненавижу. Дарья кусает локти. — На следующей станции со мной выходишь, или как? — интересуется она, вроде как давая шанс на спасенье. А он молчит в ответ и пьет все ту же проклятую водку. *** Три ночи. Его вырывает, и он отключается. Пьяная Дарья бегает вокруг него и дерет на голове волосы. И куда смотрит его отец? Она убирает какой-то тряпкой рвоту, и волочет его в туалет. Тычет пальцами в глотку, вызывая повторный позыв. — Черт. Ты, Даша, дура. Не просто заставила страдать по себе, но и споила до присмерти малолетку. Браво! Сил тащить до кровати не остается, и она бросает его на полу в коридоре, ложась рядом, прикрывая собой его озябшее тело. Она слишком пьяна даже чтобы взять одеяло. Так и засыпают. *** Она встает через пару часов, в шесть. Готовит несоленую яичницу и кофе без сахара. Сидит на кухне, курит, оглядывает обреченно безжизненное тело Егора, ждет, когда очнется. Она с роду ни для кого не готовила.