Бойся Дика

— Господи, Дэвид, убери жвачку, не позорь меня, — шипит жена, пугливо оглядываясь, не услышал ли кто. — И куда я ее уберу? — тоже оглядываюсь и встречаюсь взглядом с мужиком с отчаяньем в глазах, и в этом я от него не сильно отличаюсь. — Лучше уберите меня куда-нибудь. Последнюю фразу жена слышит, и я получаю толчок под ребра. — Кто вообще надоумился на Рождество ставить «Повелителя мух»? — бурчу с праведным негодованием. — Чья блестящая идея? Где связь между снегом и необитаемым жарким островом с кучей убийц… — Тц, ты разве не видишь, что начинается? Как же не увидеть с четвертого-то ряда? Свет гаснет и загорается вновь, а на сцене уже ребенок с какой-то грязной тряпкой в руке. — Он собирается мыть пол? Они должны были позаботиться об этом заранее. — Это, похоже, Ральф, странно, по книге он светловолосый, — жена не оценивает мой тонкий юмор. Появляется второй мальчик, как-то нелепо и неравномерно набитый ватой и в толстых очках, они трут о своем, и потом один из них спрашивает: — И взрослых, их тут совсем нету, да? Ау! Вообще-то мы тут, в зале! Вы как раз на нас смотрите! — хочется выкрикнуть, но могу лишь посмеяться, и то ¬¬— тихо, практически про себя. Дальше всё идет дико уныло, я почти засыпаю до веселящего момента с водой, веселящего потому, что декорации волны обвалились с одной стороны и послышались матюки. — Хах, вот что парни должны были сказать, оказавшись на острове, а не нести бред про теток всяких, — за это получаю второй толчок под ребра, и отодвигаюсь влево от греха и локтя подальше. Раздается чудовищный писк, и ребята на сцене вылезают понемногу, как после отвязной вечеринки. Да… была молодость. — Ты можешь хотя бы не чавкать? — жена наклоняется, недобро сверкая глазами, и тут же переводит внимание на сцену, елейным голосом шепча: — Сейчас появится наш мальчик. «Наш мальчик» появляется в этот же момент, и улыбается, заметив меня в зале. — Этот длиннорукий, что ли, Джека играет? — спрашиваю, но жена не слышит, и продолжает лепетать: — Ты только посмотри, как он смотрится на сцене, ну, актер, актер же! — складывает руки на груди и млеет от восторга, хотя сын еще ни строчки не сказал. Один из ребят падает в обморок, Саймон, известный чудик, и все на сцене ахают притворно, как дамы в девятнадцатом веке на балу, если кто-то неожиданно перднет. Собрание, наконец, они выбирают Ральфа главным и начинается действие — переход в другую часть сцены, типа остров разведывают. Как же я хочу спать… и ссать. — Но всё равно армия нам потребуется. Для охоты. Охотиться на свиней… — говорит Джек, и ну, понеслась. Интересно, кто свиней играть будет? — Да нет никакого зверя! Да нет никакого зверя! Да нет никакого зверя! — по-настоящему психует Ральф и просто с бешеным взглядом оглядывает нас, простых зрителей. — Да нет никакого зверя! Повисает тишина, практически забываю о желании спустить в гальюн. Костром для пьесы служит набор досок и бумаги, выкрашенный в оранжевый. Уже представляю свой хохот в конце пьесы, когда выкрашенные в оранжевый цвет мальчишки будут гоняться за этими играющими юными дарованиями по кругу. — Не могли, что ли, реальный костер зажечь? Мы бы все тогда сразу спаслись… Наконец-то происходит разделение на сопляков у костра и охотников. Наконец-то вижу, что свиней играют ползающие на карачках мальчишки с масками, оставленными после Хэллоуина. Эти самые мальчишки не хрюкают, а над собой смеются, а, значит, могу смеяться и я, пока жена не шикает. — Зачем они пританцовывают возле бифштекса? — задаю риторический вопрос. — Чтобы ты спросил, — шикает снова, — помолчи и хватит чавкать. — Бей свинью! Глотку режь! Добивай! — задорно кричат парни, танцуя вовсю, и сын успевает даже оттопырить большой палец, давая сигнал, что у него всё отлично. Снова скучное собрание, а после один парень с широкой улыбкой заваливается, изображая свинью и, честное слово, он перднул, а не пол скрипнул. Я-то знаю дощечки, они просто так не… — Дэвид. Не чавкай. — Может, — заговаривает щуплый парень, играющий Саймона, — может, зверь этот и есть. — Саймон — ты? И ты в это веришь? — потрясенный Ральф оборачивается и как полоумный продолжает: — Не знаю. Я… Все подряд на сцене начинают кричать, чтобы тот умолк, и сидел как мышка, и в этом хоре слышу голос сына: — Да пошел ты!.. Кто-то не выдерживает, прыскает со смеху и закрывает рот рукой. — Дайте ему сказать! У него рог! — громкий голос вскочившего Ральфа. — То есть… может… ну… это мы сами, — Вот полоумный, — и Хрюша туда же. — Может, мы сами, ну… — Саймон всё пытается быть услышанным: — Что самое нечистое на свете? — Ну, ебать, — слишком громко шепчет Джек, и тишина оглушающая. — Ну, ебать, — повторяю, и за это получаю очередной шик. Далее неинтересные пролеты, где они всё лазят, спорят, кто главнее и дичают. Жена едва не взвизгивает от восторга, когда Ральф и Джек решают идти не вдвоем, а с Роджером. — Наш мальчик! — пищит от восторга, — Наш Питер! Они втроем взбираются якобы на гору, и Джек уходит, чтобы потом вернуться и рассказывать про то, что зверя видел. Большой, якобы, и раздувается. Следом они опять собираются посмотреть, и, когда уже рассчитываю увидеть «потрясающую» декорацию Зверя, нас обламывают. Гаснет свет, звук камнепада и землетрясения, и вот свет включается, а у них снова собрание. Хочу ссать. — У зверя зубы, — докладывает Ральф, — и больше черные глаза. — И ничего этого нам не показали, мда, — говорю я, непонятно кому. А тем временем мальчишки полноценно делятся на две команды, Джек сваливает, и Саймон пытается донести блеющим пугливым голосом: — По-моему, надо подняться на гору. Его осекает Хрюша: — Зачем же туда подниматься, к этому зверю, если уж Ральф и те двое ничего ему сделать не смогли? На этом и заканчивается, снова костер из крашеной бумаги и досок, и затем обнаружение, что Саймона уже рядом и нет. Гасится свет, и Саймон, сидящий в стороне в искусственном кусте, якобы подглядывающий за Джеком. — Зверя надо забыть, — говорит один из охотников Джека, и Роджер, к счастью моей жены, имеет еще одну реплику: — Да, забыть! — Как он здорово играет… — шепчет жена и складывает руки на груди, словно молится, — какой талантливый… только почему они упустили сцену в самом начале, когда Роджер с Морисом играют. Играют? Пиздят мелких, рушат их надежды и мечты, выстроенные песком на берегу. Играют… пиздят да пиздят, и ничего им за это не делается. Наверное, поэтому и упустили. Дальше воистину ухахатывающая сцена, когда парни, не сдерживая смеха, гонятся за парнями в роли свиней, также не сдерживающих смеха. Потом одна свинья сдается, выливается кетчуп, и парни приходят к выводу, что костра-то нет и развести не могут… — Вождь… — еще одна реплика сына, — Как мы огонь разведем? — А вот никак. Без очков Хрюши, — подсказываю я. — Налетим на них и возьмем огня. Со мной пойдут четверо. Генри и ты, и Роберт, и Морис. Раскрасимся и подкрадемся. Пока я буду с ними говорить, Роджер схватит головню. Остальным всем — возвращаться на наше прежнее место. Там и разведем костер. А потом… — Джек поднимается и добавляет тише: — Но часть добычи оставим для… — падает на колени и, похоже, точит нож, парни обступают его со спины, и он дает команду Роджеру, — Заточи-ка с двух концов палку. — У него что, свиная голова в руке? — приглядываюсь и действительно: Джек поднимается, держа в руках нечто ужасное, вымазанное в красной краске, с жуткими черными глазами. Пододвигается что-то вроде палки, но не может же так стоять палка не в земле, магия прям. Туда водружается та самая башка, и Джек громко провозглашает: — Голова — для зверя. Это — дар. Повисает тишина, свет гаснет. Вот на этом, собственно говоря, можно было бы и закончить. Прекрасный конец. — Можно отправляться домой? — спрашиваю жену, и та недовольна: — Помолчи. Сцена озаряется, и на коленях — Саймон, а перед ним — та самая башка на палке. Нет бы показать, как Саймон вообще натыкается на этого Повелителя мух. — Глупый, маленький мальчик, — заговаривает башка вполне человеческим голосом, — глупый, глупый, и ничего-то ты не знаешь. — Это Кайзер играет, — шепчет жена, наклонившись. — Дик? — морщусь, — где играет-то… — Ты его слышишь, — отодвигается, и снова всё внимание только туда. — И что тебе одному тут делать? Неужели ты меня не боишься? Парень, играющий Саймона, вздрагивает всем телом и опускает голову. Но ведь видно, что нифига не боится этой штуки на палке. Не могли Саймона получше найти, что ли? — Никто тебе не поможет. Только я. А я — Зверь, — вот теперь узнаю голос Кайзера-младшего. — Свиная голова на палке, — не думаю, что люди с задних рядов слышат эту реплику Саймона. — Я, наверное, в туалет, туда и обратно, — шепчу жене и собираюсь подняться, но она хватает меня за руку и держит: — Ты не пропустишь триумф нашего Питера. Да какой триумф? Этот чумазый и чудной будет еще три года со свиной башкой трепаться. Смех, который я так часто слышал в своем доме, еще пара реплик, и Саймон заваливается в обморок. Свет гаснет. И в этой темноте раздается вопрос дрожащим саймоновским голосом: — Что же можно еще сделать? Да, действительно. Что же можно еще сделать, чтобы потянуть время? Декорации сменяются, свет включается наполовину, оставляя за собой тени, музыка мрачная, а на сцене — пир горой. Едят, танцуют, веселятся, и как-то совсем незаметно всё перетекает в чудовищные крики, поддерживаемые такими же криками: — Зверя — бей! Глотку — режь! Выпусти — кровь! — Зверя — бей! Глотку — режь! Выпусти — кровь! — Зверя — бей! Глотку — режь! Выпусти — кровь! Наш сынок орет то же самое, и кажется, он вообще не играет. А кричит, что правда хочет кричать. Трагедия выворачивает всё на изнанку, на месте свиньи — убитый Саймон, который не играл, а пытался рассказать друзьям о звере, и сам выбежал. Саймон, щедро облитый кетчупом и издающий хрипы. — А дальше мочканут и Хрюшу, — всё-таки взрослый человек, что я тут забыл? — Нет, я этого не выдержу… — Когда ты замолчишь уже? — Да всё-всё, — устало прикрываю глаза, — я молчу.