Песнь Финрода

      Златокурый нолдо напряженно вглядывался в мрачную даль, осененную таинственным новым светилом. Привыкший к пронзительным лучам Света Валинора, мужчина немало дивился тому, сколь отличным от него было сияние Солнца. Сейчас же, в ночной час он находил блеклый свет Луны отдаленно напоминающим свет изначальный, и это умиротворяло надломленную душу благородного эльфа.       Слова Феанора словно горящие стрелы жгли его изнутри. Безумие предлагал старший в роду, безумие, от которого невозможно было отказаться. Не за сильмариллами рвалась добрая и честная душа Финрода, но в дальние земли, что были свободны и открыты для того, кто окажется достаточно смел и упорен, чтобы добраться до них. Но чувствовал эльф, что немало зла и горя придется испить на этом нелегком пути. Не зря Валар не желали отпускать нолдор с миром, не зря не оказывали им поддержку и не выказывали одобрения. Суровым будет путь вперед, но и оставить семью Финрод не мог, слишком любил он свою сестру и братьев, и, конечно же, отца, чтобы бросить их на произвол, оставшись в уюте и спокойствии Тириона.       Горестные думы прервала прекрасная, словно осенняя листва, ванья, что подошла неслышно к златокурому нолдо и нерешительно взяла его за руку.       Сердце Финрода отчаянно рванулось навстречу ей, а душа утонула в чистых, словно горные ручьи глазах. Никого не любил в этом мире он так, как свою Амариэ. Ведь поступь её была легка, словно летний ветерок; стан изящен и гибок, словно молодая рябина; а в золоте волос возлюбленной, словно один в один похожих блеском своим на его, он души не чаял.       Но не долог был миг очарованья, поскольку мрачная тень набежала на светлое лицо ванья:       - Я не пойду с тобой.       Он медленно опустил голову, словно под тяжестью ноши, которая вмиг стала невыносимо тяжелой, будто бы навалили на плечи квенди гору, которую даже вала не сумел бы поднять. Глухой болью и упреждающей тоской разлился в душе нолдо её отказ. Наконец, подавив отчаяние, Финрод поднял взгляд, надеясь найти в её глазах намек на иной ответ. Но не увидел в них ничего, кроме отражения своей скорби и безжалостной тоски, что снедала двух обреченных на расставание эльдар.       - Ты должен понять меня, любимый. Отправившись с тобой, я должна буду вкусить немало бед и тягот, но не они страшат меня, ведь если будешь рядом ты, мне не страшны, ни боль, ни прочие страдания. Если ты уйдешь один, то однажды, ты вновь вернешься ко мне, пройдя через чертоги Мандоса, и я вновь увижу твой ласковый взгляд и смогу коснуться тебя. Но если я отправлюсь за тобой вослед, то, что мы будем делать, когда одного из нас заберет злой рок? А дети наши, которые появятся в походе? Им что же, будет уготована судьба, прожить свой век в стране, что лишена чудес Амана?       - Я понимаю всё, любовь моя. – Так отвечал ей Финрод, медленно и, взвешивая каждое из слов, что ронял на ночной холод. – И потому я дал тебе выбор, который ты сделала, перенеся стойко соблазн, которому я сам противиться не смог. Долог век эльдар, и да, однажды, когда судьба моя окажется предрешена, я вновь вернусь сюда, в твои объятия, и вновь увижу свет любимых глаз. И пусть уж лучше не будет у нас с тобой ребенка, чем проживет он жизнь вдали от места, которое привыкли звать мы домом. А я пойду за теми, с кем судьба меня с рождения связала. Приму их рок, или благословенье, как будет угодно мудрейшим валар.       Амариэ тихо внимала каждому его слову, будто ощущая, как уходит из нее последняя надежда, будто последние капли воды, что медленно стекают по стенкам графина, словно нехотя, но неизбежно устремляясь в пустоту, чтобы разбиться о новое начало.       Так и стояли два златокурых квенди, не смея оторвать, друг от друга взглядов, которые справедливо считали последними в ближайшие столетья. Но каждой сладкой муке приходит свой конец, и, слившись в последнем нежном объятии, эльдар попрощались навсегда.       Она – ушла к родне, внимать речам мудрейших и ждать его близ Мандоса чертогов. А он, исполненный тягчайших дум и предвидя злую долю, что выпадет всем нолдор, отправился на восток, неся с собой глас разума и славу мудрого, что станет однажды каждому примером.       Так двое расставались навсегда, но вечность оборвалась внезапно, как это всегда бывает. О том и речь я поведу в той песне, что не записана не будет никогда. Ведь я был там, в числе десятки храбрых, и видел многое, хоть и не до конца. Но что я упустил, благодаря храбрости своего короля, то перескажу со слов других, кто был подле него в час роковой, в час, ставший для него расплатой.