За закрытой дверью

На третьем этаже небольшого дома в центре Марселя жила семейная пара. Дети их давно уже обзавелись собственными детьми. Пожилой мужчина увлёкся выращиванием цветов, особенно ему нравились самые маленькие, оранжевые, с воздушными лепестками. Жена его любила выпечку и почти каждый день готовила кексы или круассаны. Герман понравился им своей ненавязчивостью, гостеприимством и умением хорошо играть в шахматы. Женщина, конечно, не так сильно ценила его умение, но всякий раз, когда он приходил сыграть партию с мужем, она радовалась, что русский мужчина с удовольствием пробует все её угощения. Несколько раз пожилые супруги видели молодую женщину, спускавшуюся с четвёртого этажа их дома. Они представляли, как через некоторое время Герман обмолвится за партией в шахматы, что он собирается жениться. Но этого не случилось. Герман молчал. Девушка больше не появлялась в их доме. Анна уехала из Марселя в тот день, который значился на её обратном билете. Она продолжила работать в старой фирме, два раза в неделю выходила в парк на пробежку, по вторникам закупалась в продуктовом магазине и всё так же обдумывала покупку машины. Её жизнь не изменилась, лишь добавился один незначительный пункт – примерно раз в два месяца Анне приходили письма из Марселя. Герман чувствовал странную неприязнь, находясь рядом с Анной. Пока она молча шла рядом с ним по набережной, мужчина рассматривал её платье, купленное в одном из здешних бутиков, и понимал, что в такие моменты ему комфортно. Но как только девушка начинала говорить, русская речь срабатывала как раскалённая плеть, которую невозможно держать в руках, но которой так хочется ударить. Пожалуй, это было единственное сильное чувство в его жизни. В один из солнечных дней они зашли в кафе, чтобы выпить что-нибудь со льдом и укрыться от жары. В зале в основном сидели компании молодых людей, одни из таких, кто научился совмещать живой разговор и современную холодную переписку в интернете. - Если уж и общаться на расстоянии, то через обычные письма, - сказала тогда Анна. - В такие письма невозможно вложить большое количество фотографий или видеозапись. - Зато виден почерк человека, его энергетика. - Я однажды в письмо положил конфету, пришлось её сжать, чтобы она стала более плоская, а то в отверстие урны не проходила. - Зато кому-то было очень приятно, столько усердия, лишь бы порадовать. - В ответном письме я получил тыквенные и подсолнечные семечки, они буквально высыпались, как только я вскрыл конверт. - С кем ты так занятно переписывался? - С сестрой. - У меня старший брат, но с ним мы никогда не были особо близки. - В человеческой природе заложено понятие «родные», но не «близкие». Первых мы не вправе выбирать, но будут ли синонимами в нашей жизни эти термины, зависит только от нас. Герман помнил, как спустя полгода после того письма у него выросла первая тыква в деревне. Он тогда уехал на всё лето из города, а сестра осталась, поступала в театральное училище. У них не было каких-то особых отношений, в детстве они не проводили много времени вместе, хотя были практически одного возраста. Герман был младше на полтора года, но окружающие часто думали, что из детей старший именно он. Он не испытывал особой радости от общения с ней, ему больше нравилось мастерить модели кораблей на веранде деревенского дома. Сестра же, будучи молодой актрисой, всё время пыталась вырваться из однообразного круга будничной жизни, часто пропадала на творческих вечерах, знакомилась с новыми людьми, поддерживала связи среди творческой богемы. Это мало заботило и Германа, и родителей. Взрослые, полностью забывая о детях, постоянно ссорились абсолютно из-за всего. Не понравилось, что муж забыл закрыть сарай, жена тут же начинала отчитывать его, а если она в свою очередь не помоет посуду сразу же после еды, мужчина тяжело вздыхал и уходил в другую комнату, бормоча что-то невнятное себе под нос. Как эта семья держалась на плаву, Герман не понимал. Он предпочитал не вникать в проблемы родителей, думал, что они и сами в состоянии справиться. С самого детства Герман уходил в себя. Закрывался ото всех за невидимой ширмой. Не пускал никого в своё царство. Работа в Марселе совершенно не утомляла Германа, куда легче, чем в Париже. Хотя бы раз в неделю он обязательно приезжал на набережную, а потому отслеживал перемены погоды именно по морю. Ощущение единения с морем, одно из лучших чувств, которые он когда-либо испытывал. Спокойным море бывало редко, яхты постоянно покачивались на волнах, а флаги развевались на ветру. Спустя полгода таких прогулок у моря, мужчина стал замечать одних и тех же людей: пожилая дама, владелица какого-то кафе неподалёку, семейная пара с братьями-близнецами, молодой студент, предпочитающий учёбе чтение книг на набережной, и мужчина с тёмно-зелёным шарфом и большой чёрной собакой. Герману нравилось представлять этих людей в обычной жизни, предполагать, кем они работают и где живут. Определённо, мужчина с собакой был художником, у которого должна быть небольшая мастерская на последнем этаже малоэтажного здания, а пара с детьми содержала какой-нибудь милый магазинчик в туристическом квартале. А как должны были видеть Германа? Возможно, кому-то он мог показаться французом, родившимся в Марселе, никогда не покидавшим этот город, а для других он был всего лишь офисным работником, от которого ушла жена из-за его излишней обыденности и простоты. Себе ты можешь казаться настоящим героем, но для других всегда будешь очередным скучным человечком. Никогда нельзя знать наверняка, кто стоит перед тобой. Зимой температура в Марселе колебалась в пределах десяти градусов. Ни сильные ветра, ни моросящий дождь не пугали Германа, он по-прежнему приезжал на набережную. Ему нравилось, что в такую погоду людей почти не было, все прятались по своим домам. Лодки раскачивались сильнее, Герман плотнее завязывал шарф, надевал перчатки и шёл вдоль бушующего моря. Однажды он поймал себя на мысли, что было бы неплохо зайти в церковь, побыть в самом центре непогоды, но при этом не ощущать её гнева. Мужчина побывал уже во всех соборах, но ни в одном из них не ощутил то чувство, которое его заставило бы вернуться. В Париже ему нравились как и маленькие церквушки, так и знаменитые на весь мир соборы. В Марселе же, видимо, такой храм ещё не построили. Весной Герман неожиданно получил письмо из России. Он и не предполагал, что кроме Анны с ним может связаться его сестра. Его пронзило странное чувство, словно прохладное дуновение в безумно жаркий день. Нахмурившись, Герман долго смотрел на конверт, потом резко открыл его и удивился, увидев всего восемь строк и подпись. Сестра обещала приехать через три месяца. Однообразные будни сменялись однообразными выходными. Какие-то новомодные молодые писатели присылали Герману свои работы, переводя которые, он думал, что русская литература скатилась примерно в ту же канаву что и кинематограф. Если бы его спросили, что интересного произошло в его жизни за эти полгода, мужчина бы промолчал, а потом попросил бы сигарету. Нельзя сказать, что работа наскучила Герману, но особой радости он точно не испытывал. Слишком много глупостей ему приходилось переводить. Но иногда среди всей это неразберихи и грязи попадались на редкость умные и запоминающиеся произведения. Герман бы с радостью вновь ввёл в литературу цензуру и сам бы отслеживал разрешённые книги. Такой подход был в России, но Герман не застал это время, хотя всегда мечтал так поработать. Запад же привык всегда быть открытым, раскрепощённым, и поэтому его уже не шокировали вульгарные и непристойные вещи. Люди пресытились откровенными описаниями, которые даже не всегда приятно читать, и всё больше тянулись к классическим произведениям, где за недосказанностью совсем не скрывалась пошлость. Сестра Германа любила зарубежную литературу, особенно ей нравился Уайльд, она находила его новеллы довольно романтичными и лёгкими. Герман конечно же читал его произведения, но не ощущал в них той же прелести. Об этом он вспомнил сидя в кафе на набережной в конце мая. В тот день он отправил последнее письмо своей сестре, в котором передал, чтобы она не о чём не волновалась и жила в его квартире хоть всё лето. Мужчина наконец ощутил, что успел соскучиться по старшей сестре. Он хотел сделать ей какой-нибудь подарок, но вспомнил, что ещё не знает, где в Марселе находится магазин с книгами на иностранных языках. Сестра написала, что развелась с мужем. Усмехнувшись про себя, Герман обратил внимание на парочку за столиком у окна. Сегодня ты наслаждаешься каждым мгновением, а завтра молишься, чтобы день побыстрее прошёл. Он никогда не хотел жениться, не думал о детях, о невесте в подвенечном платье. Пара за столиком закончила разговаривать, девушка поджала губы и достала зеркальце из сумочки. Молодой человек наблюдал за тем, как она наносит тени на верхние веки… У его сестры было два мужа, с обоими она развелась, вряд ли у неё когда-нибудь будет третий муж и свои дети. Никакой грусти или сочувствия Герман по этому поводу не испытывал. Слишком часто сейчас приводятся доводы по поводу того, что в полноценной семье должно быть двое детей, ради продолжения человеческого рода. О чём тут ещё говорить, если людей настраивают именно на это. Пересев за столик у окна, Герман сделал глоток кофе и откинулся на спинку стула. Теперь ему были видны все облака вдали над морем и длинная песчаная полоса пляжа. Разве не об этом он всегда мечтал, о жизни на море? Мужчина попытался вспомнить, где он хотел жить раньше, какие были тогда предпочтения, но на ум приходило лишь одно – подальше от родителей. Он не хотел ничего оставлять в их доме, но в итоге всё равно забыл про недостроенный корабль. - Надо будет навестить тебя, посмотреть, что собой представляет Марсель, - в телефоне чуть слышались помехи. – Со связью что-то не… - Вчера предупреждали, что будет буря, - вспомнил Герман, выглядывая в окно. - В Париже дождь вторые сутки, выходить вообще не хочется, - Раян вздохнул, послышался щелчок зажигалки. - Ещё не бросил? - Да как-то не выходит… Ты, я полагаю, тоже. - Тоже. Ко мне сестра скоро приедет. - Надолго? - Почти месяц. Ей дали долгосрочную визу. - Это хорошо. У меня есть знакомый…в общем, я теперь Бенедикта знаю. - Давно о нём ничего не слышал. - Он подружился с одним писателем, которого я встретил в Гавре. - Бенедикта всегда окружали писатели, будто никого другого к нему не тянет. Угадай, кем же была его жена? Могу дать подсказку, но, боюсь, тут и младенец догадается. - Почему ты не хочешь попробовать себя в этом деле? - А думаешь, я не пробовал? Не хочу быть очередным подводным камнем тонущей литературы. - Ты говорил, что у сестры муж, она одна приедет? - Раян, они уже развелись. - Кто-то развёлся, а кто-то ещё даже не женился. - У каждого своё понятие времени и растяжимости. - Как будто у каждого свой собственный мир, - мужчина послал в пустоту тихое проклятье и вновь достал зажигалку. - Так и есть. Жил бы я в мире другого человека, пришлось бы подчиняться его правилам. Нам свойственно представлять, что законы не для нас, что над нами никто не стоит, не следит за нашими действиями. Знаешь, какая власть есть у переводчиков малого издания! Иногда так и хочется какое-нибудь предложение перевести с другими словами, сделать текст более художественным. Зная, что никто не проверяет после меня, я могу создать что-то более высокохудожественное. - Но ты никогда так не сделаешь, - Раян усмехнулся и вынул изо рта сигарету. - В этом и самое жестокое ограничение моей профессии. Я и не подозревал, что с каждым годом желание изменить текст в лучшую сторону будет расти. - Раньше я сильно переживал из-за своего будущего, какая будет работа, где буду жить, хватит ли денег… Но все эти боязни притупляются, жизнь как-то сама всё расставляет по своим местам, а мы становимся более чёрствыми и менее эмоциональными. Первый удар молнии заставил Германа отшатнуться от окна. Он никогда не боялся грозы, но на этот раз испугался не на штуку. После второго удара по крыше начали стучать крупные капли дождя. Вспомнив, что на кухне окно осталось открытым, мужчина поторопился туда, но было уже поздно, на подоконнике быстро расплывалась дождевая лужа. - Должно быть, у вас правда настоящая буря, - сочувственно произнёс Раян. - Да, а потому сегодня я хочу поужинать в кафе на первом этаже. - Надеешься увидеть всё своими глазами? - Мне нравится неспешно наблюдать за бегущими от непогоды французами. Один из немногих слегка прохладных июльских дней Герман провёл в аэропорту. Его сестра летела с пересадкой, но второй самолёт задержали почти на три часа из-за ливней, быстро перемещающихся по Европе. Дочитав детективный роман, мужчина сидел в зале ожидания и рассматривал людей вокруг. В последнее время он пристрастился к этому занятию, которое помогало скрасить ожидание и придать интерес наскучившей обстановке. Молодой человек напротив напомнил Герману его самого в двадцать лет. У него были чёрные путающиеся волосы, но светлые брови и очень бледная для Марселя кожа. Рядом с ним крутилась девочка чуть помладше из какой-то азиатской страны, но юноша её в упор не замечал. По телевизору транслировали показ мод, где безумно худые модели демонстрировали длинные плащи и короткие шубы. Недалеко от Германа прошла невысокая девушка в развивающейся накидке. Она только что вышла из турецкого самолёта. Мужчина прикрыл глаза, представляя, как красиво она должна смотреться на стамбульской улочке или на рынке среди лавочек с платками, сладостями и специями. Сестру он заметил не сразу. Получив багаж, она обошла толпу итальянцев и помахала Герману. Герман не удержался и улыбнулся. Он уже и не помнил, как его сестре идут платья. На Анне они так хорошо не смотрелись, на Рите же любое платье сидело идеально.