50 оттенков Ремарка

В этом клубе всегда было много народу — Крокодайл отлично знал, что нужно людям, и умел на этом богатеть. Почти все здесь были не прочь заработать своим телом, где-то глубоко морщась от отвращения, презирая. Но никто не отказывался. Дофламинго возвышался над толпой, продвигаясь на лоджию, где его не ждал старый и родной враг. Лица, перекошенные масляно-блаженными улыбками, мелькали перед глазами, словно калейдоскоп, дребезжание оглушающей музыки подгоняло ком тошноты выше по пищеводу. Отдышаться было невозможно. Пот, алкоголь, резкие духи, сигаретный дым — все смешалось во влажно-теплом воздухе, который, казалось, оставлял в легких слой тонкого налета. Крокодайл неподвижно и бесстрастно поглядывал на девиц, что неустанно танцевали на сцене, подогревая в пьяных парнях похоть, грязную и липкую, как пролитое шампанское. Заметив неприятеля, Крокодайл приободрился, но в глазах по-прежнему плескались надменность и усталость. — Зачем приперся? — Ну что ты как не родной? Я соскучился, иди обниму, — усаживаясь напротив и беспардонно наливая коньяк в стакан, ехидничал Джокер. — Что тебе нужно? — устало спросил Зеро, небрежно стряхивая пепел с сигары. — Скучно. Решил взять себе развлекалочку. Не подскажешь какую? — облокачиваясь на перила лоджии Дофламинго осмотрел зал в поисках подходящей особы. Мужчина обратил внимание на одну из полуголых танцовщиц с водопадом черных волос и манящими ножками. — Не советую — денег потратишь больше, чем получишь удовольствия, — заметив его интерес, посоветовал Крокодайл. — Посмотри на рыжую — девочка скромная и понятливая. Но Донкихот уже не слушал, наблюдая типичную картину: девчушка пробиралась сквозь толпу, чуть не падая, дыхание сбилось, она хватала ртом тошнотворный воздух, от которого было только хуже, вытирая со лба испарину, что крупными каплями катилась по лицу. Она была похожа на мотылька, ненароком угодившего в пылающий муравейник — каждый пытался отхватить обрывок призрачного крыла. Вдруг девушку подхватили под руки и вывели из клуба, убирая пятно стенаний с картины общего экстаза. Дофламинго стало дурно, духота давила на мозги, боль запульсировала в висках. Он ушел, бросив на прощание пару слов и оставляя Крокодайла в легком недоумении, которое тут же сменилось неизменным хладнокровием. Морозный ветер забирался под одежду, заставляя застегнуть пиджак. Тошнота отступила, но головная боль продолжала дребезжать в черепушке. Закрывая дверцу, машины Джокер увидел ту самую девушку в тупике около клуба. Она лежала на мокром асфальте, рвано дыша, и смотрела в его сторону. Растекшаяся тушь темными полосами очертила следы слез. Дофламинго уткнулся лбом в сложенные на руле руки и глубоко вдохнул, пытаясь притупить накатившую жалость. — На кой-черт она мне? — он вышел из машины, ворча себе под нос и громко хлопнув дверцей. Девушка испуганно смотрела на него, когда он поднял ее и положил на заднее сидение, даже вскрикнула, но выглядело это до того жалко и беспомощно, что Джокер не сдержал усмешки. Натура садиста часто брала над ним шефство. Да и банальное «хочу» тоже, как, например, сейчас. Ему просто захотелось ее забрать. Она была милой, Дофламинго любил таких, но редко встречал: высокая, бледная и тонкая кожа, слишком по-детски беззащитная для него, но очень уж притягательная, чтобы отказаться. Мужчина достал телефон и набрал знакомый номер, которым не пользовался уже давно. — Ты мне нужен. Срочно, — в ответ недовольно возгласили. — Слушай, у меня острый передоз на заднем сидении, — в трубке притихли, но поторопили. — Буду через три минуты. Ло был отличным хирургом, но, общаясь с Дофламинго, нужно уметь все, что только может ему понадобиться, а тут еще попробуй угадать. Трафальгару, например, пришлось стать неотложкой и научится откачивать передозников от любого вида наркотиков. Он неплохо справлялся, без отпусков и круглосуточно. Донкихот сидел в коридоре и ждал, когда Ло выйдет с кислой миной и скажет: «Она в норме». Он неоднократно прокручивал эту ситуацию в голове пытаясь понять, какого черта она там оказалась. Наверняка сама наглоталась цветной дряни. Дофламинго уже видел таких переломанных людей, которые самостоятельно напрашиваются на свидание со смертью, думая что лишь она искренне ждет их. Видел не один раз. Трафальгар сел рядом, облокачиваясь спиной на стену. — Где ты ее достал? — он принимал не одну девушку из рук Джокера, но эта была слишком простой. — Я могу ее забрать? — Рехнулся? Еще бы минута — и у меня в морге новый постоялец, — иногда нетерпение Донкихота выводило из себя. — Отнеси ее к машине, — уходя сказал он. — Чертов психопат, — фыркнул хирург. Окружение Донкихота делилось на два типа людей: восхищенных и ненавидящих. Последних большинство. И ни одного понимающего и принимающего. Божественное одиночество. Дофламинго любил роскошь и высоту, они подогревали в нем притупившееся желание жить. Жил в гостиничных номерах, боясь рутины и скуки. Тоска обезображивает любой интерьер. Он не скупился на себя. Это была его своеобразная философия или принцип. Называйте как угодно. Портье привык не проявлять заинтересованности даже во взгляде. Вот и сегодня он протягивает ключи с мертвенно-каменой миной. Работники в этой гостинице слова лишнего не скажут, лишь бы увидеть заветную купюру на чай — прелестные люди. В лифте девушка притихла. Джокер похлопал ее по щекам, поднимая ей голову, чтобы заглянуть в бессознательные глаза. — Эй, эй. Ты меня слышишь? Моргни хоть, — девушка моргнула и промычала что-то несвязное. Дофламинго облегченно выдохнул, придерживая ее за плечи. У двери в номер она перестала дышать. Донкихот занес ее под душ и включил холодную воду, которая сейчас была нужна обоим. Девушка взвизгнула, вцепившись пальцами в его руки, и слабо дернулась, пытаясь убежать от жгучего холода, но Джокер только сильнее прижал ее к себе: — Дышать надо было. Он выключил воду и протянул ей полотенце, снимая с себя прилипающую одежду и бросая на пол. Девушка отрешенно уставилась на него, комкая в руках мягкую ткань. — Как зовут? — Рима, — выходя из ванной сказала она. Дофламинго остался один среди холодного кафеля, и, как только щелкнула дверь, усталость грузно осела на плечи. Наверное, это чувствуют супер-герои после очередного спасения всего человечества. Девочка не была похожа на зависимых собак. Что она забыла в том клубе? И что теперь с ней делать? Можно, конечно, отдать ее кому-нибудь в качестве игрушки. У него было не мало знакомых, которые не прочь завести себе любимца, но где выгода для него? И сможет ли Джокер позволить ее себе? Рима не зависима от самого подавляющего наркотика этой эпохи — денег. Да и жизнь ей не дорога. Ничего не боится, ничем не дорожит — как управлять? А в искреннее повиновение он никогда не верил. И вряд ли поверит. Из душа он направился к минибару, там его ждал самый мудрый и действенный расслабитель — его величество, коньяк. Рима стояла у окна и смотрела на огоньки фонарей. Он подошел так близко, что она спиной ощущала тепло его тела, даже сквозь ткань футболки, случайно найденной на кресле. — Если хочешь уйти сейчас, держать не буду, но если решишь остаться — не сбежишь, даже если тебе помогут, — он посмотрел в глаза ее отражению, ожидая увидеть страх и удивляясь своему милосердию. — Мне некуда идти. Меня везде забыли, — Рима повернулась к нему лицом. Джокер наклонился, выдыхая ей в самые губы: — Ты станешь игрушкой. — Всегда успею покончить с собой, — не отводя взгляда и не шелохнувшись ответила она. — Можно условие? — Дофламинго удивился такой наглости, но одобряюще кивнул из интереса. — Делаем что хотим и когда хотим, идет? — Джокер нахмурился. Рима приподнялась на носочки и осторожно коснулась губами его губ, невесомо и быстро. Донкихот серьезно посмотрел на нее, пытаясь хоть что-то разглядеть в этих глазах, но не видел ничего. А может это было за гранью его понимания. Она будто пыталась выиграть в его же игре. — И чего же ты хочешь? — Смерти, — выпалила она. — Или любви. Джокер уехал по своим делам, думая, что когда вернется, Рима исчезнет из номера и памяти, не оставив даже намека на свое присутствие, как необходимый мираж — подло и неожиданно. Рима беззаботно сопела, раскинув руки, одеяло прикрывало лишь правое острое колено. Она ворочалась во сне, и майка задралась до груди, открывая впалый живот. Она была худая и хрупкая на вид, Дофламинго притуплял желание переломать эти тонкие ручонки, вывести мирное выражение с лица, словно пятно, неуместное и яркое, болью и похотью, как он умел. Слишком уж невесомой и печально-красивой, она ему казалась, а такие быстро иссыхали в его присутствии. Нужно было сломать ее быстрее, чем она начнет увядать, ведь смотреть на угасание неприятно. Неосознанно он огладил рукой бледную ногу, прохлада тонкой кожи приятно ложилась в ладонь, Джокер и не заметил, что его рука уже хаотично бродит по оголенному животу, а кончики паучьих лап то и дело забирались под края футболки к маленькой и аккуратной груди. Дыхание девушки участилось, она заворочалась и перевернулась на живот, будто подставляя незатейливым ласкам спину. Дофламинго замер, не желая испортить момент, и, переждав, осторожно коснулся линии позвоночника. Пальцы наткнулись на тонкую рельефную ниточку шрама, Джокер приподнял края майки, и в глаза бросились десятки белесых полос: толстые и тонкие, глубокие и неровные. Они стаей исчертили девичью спину, а чуть ниже лопатки багровым цветком расположилась ужасная гематома. «Кто же тебя загнал в этот чертов мир?» Донкихот лег на спину рядом, положив руку на глаза. Голова кружилась от вихря вопросов и мыслей, в ушах разносился звон собственной крови, он устал и хотел просто уснуть, позабыв о времени и себе, но внутри копошилось непонятное чувство, причиняя беспокойство. На грудь оперлись теплые руки и Джокер откинул руку, чтобы встретить на себе настороженный взгляд. Рима присела на постели и подвинулась ближе, легко улыбнулась и положила ладони ему на глаза. Он не понимал, что она делает, но стало легче, оттого и не думал в этом разбираться. Рима склонилась над его лицом так близко, что кончики носа соприкоснулись, а дыхание опаляло губы друг друга. Этот момент длился до вечности мимолетно, сладко и тепло. Джокер не вынес иллюзорной близости и одним быстрым движением подмял ее под себя, с остервенением впиваясь в мягкие губы, Рима еле ощутимо огладила его скулы и обняла за шею, касаясь его всем телом. Дофламинго грубо развел ее ноги в стороны, рефлекторно прижимаясь возбужденной плотью к ее промежности. Девушка всхлипнула, когда ровные зубы сомкнулись на нижней губе, чужой язык тут же ворвался во влажную теплоту рта. Она отвечала неумело и робко, позабыв о саднящей ранке. Грубые руки властно и беспорядочно пробегали по всему телу, местами оставляя наливающиеся кровью синяки. Одежда испарилась сама по себе, а может это он ее сорвал — черт его знает — не до этого сейчас. Дофламинго обезумел от ее открытости и детской доверчивости. «Мечта педофила» — пронеслось в голове. Рима вцепилась в короткие светлые волосы, зажмуриваясь от боли в основании шеи и тяжело дыша в самое ухо Дофламинго. Укус кровоточил, пот вызывал неприятное жжение, но девушка млела, чувствуя, как боль и блаженно-тягучее возбуждение изгоняют рассудок. Ей нельзя было и шевельнуться — Джокера злило проявление любой инициативы, тем более сейчас, когда он себя не помнил от похоти. Длинные пальцы грубо проникли в лоно — Рима вскрикнула, выгибаясь. Джокер восторженно оскалился, впитывая ее голос, казалось, даже разгоряченной кожей. Девушка извивалась, поддаваясь на жесткие движения внутри, стоны обращались в крик, когда нежные поцелуи на груди неожиданно сменяли жестокие укусы. Дофламинго ловко перевернул ее на живот, приподнимая за бедра и резко вошел до упора, выбивая воздух, смешанный с болезненным криком. Перед глазами заплясали мушки, кровь бешено стучала по вискам. Джокер прижался широкой грудью к ее спине, чувствуя, как та всхлипывает. Он только сейчас понял, что зажимает ей рот слишком сильно, что ее рука хрустит суставами в его ладони. Донкихот ослабил хватку и нежно поцеловал бледную шею, переходя на спину, языком очерчивая ужасные шрамы. Рима приоткрыла рот, облегченно выдыхая, и осторожно лизнула его пальцы. Мурашки пробежали от мускулистых плеч до самых пяток, он уперся лбом меж ее острых лопаток, выдыхая сквозь зубы. Учуяв такую реакцию девушка впустила два пальца в свой рот, методично облизывая и посасывая. Низкий стон опалил ее ухо, она вильнула бедрами напоминая о основном действии. Дофламинго выпрямился, усаживая ее на себе, и, приподняв за талию, снова опустил до упора, но на этот раз нежнее и мягче. Рима вцепилась в его руки, откинув голову на его плечо и громко простонав. Джокер взял ее за подбородок и повернув к себе, проглотил очередной стон с ее губ. Поняв, что Рима в состоянии поддерживать ритм, он вальяжно скользнул рукой вниз, к самой чувствительной точке на ее теле — девушка выгнулась до хруста позвоночника, вскрикивая и сжимая его внутри. Донкихот заломил ей руки за спиной, чуть ли не соприкасая локти, и снова навалился всем телом, вколачивая ее в кровать. Ей оставалось только кричать и подчиниться. Ком сладостного напряжения нарастал внизу живота, заставляя двигаться быстрее и неосознанней. Чувствуя плотно обволакивающую пульсацию и внимая ее протяжный стон чуть сорванного голоса, Джокер вышел из нее и излился на спину девушки, обессиленно падая рядом. Воздух, горячий и вязкий, тяжело заползал в легкие, вместе с резким запахом пота и возбуждения, который, казалось, оседал внутри тонким слоем налета. Мышцы налились свинцом, шевелиться не было сил, да и не хотелось. Простыня неприятно прилипала к коже, не давая уснуть прямо так: грязным и распятым блаженной негой. Маленькая ладонь нежно легла ему в руку и чуть сжала. Дофламинго повернул голову и встретился с Римой взглядом. она была безмятежна и даже счастлива: — Полотенце где взять? — на выдохе спросила она. — В душе все есть, — ответил он, наблюдая за тем, как вальяжно и устало девушка поднимается с постели. Джокер хотел добавить, что догонит ее позже, но говорить не хотелось. Растворяющийся в тени силуэт завораживал. Теплая вода приятно остудила раскаленную кожу, в голове царила легкая пустота, а сил хватало лишь на дыхание. Рима чувствовала себя значимой и нужной, хотя бы для удовлетворения садистских наклонностей Джокера. Она уперлась руками в стену, подставляя плечи и спину расслабляющему потоку воды. Девушка вздрогнула и обернулась, когда чужие пальцы огладили уродливые шрамы. — Кто тебя так? — Рима невольно съежилась от властно-низкого голоса и сурового взгляда. — Отец, — в свете ламп показались и розоватые цветы сигаретных ожогов, рассыпавшиеся по плечам и лопаткам. Ниже встречались редко. А его метки блистали свежестью и яркостью, особенно выделялись припухшие и алые губы — Дофламинго любил целоваться, а, главное, умел. Рима бесшумно вышла из душа, прихватив с собой полотенце и оставляя его наедине с собой. Рима уже нерушимо спала, когда он плотнее укутал ее в одеяло и прижал к себе, вдыхая морозный запах своего шампуня от ее влажных волос.