50 оттенков Ремарка

Недели пролетали одна за другой, срывая с календарей листки и превращая печально-яркую осень в суровую и колющую холодом зиму. Люди заползали в куртки и шапки, укутываясь шарфами, становясь похожими на улиток со своими комфортными домиками. Дофламинго в такое время переезжал в другую гостиницу или страну — мафия зарабатывала неплохие деньги. Пусть и не благородным способом. Но если подумать, то кто может заработать ежемесячную дозу благородно? И как деньги могут участвовать в чем-то благородном? Теперь в его «доме» не было и следа рутины — запахи сладкого мороженого, горького кофе и сигарет смешались в уютный аромат. Такие ассоциации настораживали Дофламинго, но в целом он был даже доволен, ощущая присутствие кого-то еще. А зимой это отогревало лучше солнца Сардинии, на которой так любил отдыхать Донкихот. Он вообще любил Италию: солнце, цветущие улочки, страстных людей и непередаваемую атмосферу любви к жизни и ее краскам. Рима сидела на диване, ела мороженое и смотрела боевик, где кто-то громко и пафосно спасает кого-то — приемлемо для этого жанра. Забытая сигарета дотлевала в пепельнице, испуская тонкую струйку голубоватого дыма. — Сколько можно его есть? — направляясь к бару и снимая пиджак спросил он. — Бесконечно, я думаю. — облизывая ложку, серьезно ответила она. — Ты просто его не ел. Хочешь? Дофламинго брезгливо глянул на протянутую ложку шоколадной сладости и молча налил виски в стакан. Девушка обиженно хмыкнула и отвернулась к экрану. — А я не понимаю, как можно сутками торчать на работе. — Ты просто не работала. Хочешь? — ехидно отозвался Джокер. — Но ты же босс, разве нет? — Рима чуть подвинулась, уступая ему место рядом, и укрыла его ноги пледом. — И что? — Неужели тебе нельзя взять выходной? Поваляться в кровати до обеда, посмотреть футбол или что вы, мужики, делаете в выходной. — Точно то же, что и вы, бабы. — Бу-бу-бу, какие мы грозные, — засмеялась она. — Ну так что? — Они работать не будут, если меня рядом не окажется, — Донкихот не знал зачем так сказал, ведь он следит за всеми Моне. Да и его пылкий нрав всем известен. Может ему нравилось, что она его упрашивает. — Можно ведь позвонить и наорать. Хотя, тебе и орать не надо, — Дофламинго усмехнулся, отпивая жгучий напиток. — Посмотрим. Что за фильм? — «Темный рыцарь». Смотрел? — Характерная роль. — Что ты имеешь в виду? — доставая сигарету, уточнила Рима. — Джокер стал ассоциироваться с именем Хит Леджер, как Джек Воробей и Джонни Депп. — Протестую. Каждая роль Джонни Деппа стала ассоциацией с его именем, что, по-моему, делает его прекрасным актером. Но в случае с Джокером — я согласна. И игра достойная. — Вот о чем я и говорю — ты даже не имя актера назвала, а имя персонажа. — Не цепляйся к словам, — отмахнулась она, подмечая про себя его правоту. Они еще долго спорили, просмотрев почти весь фильм, одновременно замолкая на сцене допроса и финальной речи главного злодея, а потом вновь возвращаясь к словарному поединку. Каждый хотел оставить за собой последнее слово и был уверен, что именно ему это удастся. Уютная ссора. Быть игрушкой оказалось приятней, чем подстилкой за две бутылки дешевой водки в руках отца-сутенера. Хоть это и было единожды, Рима не сомневалась, что это вошло бы в традицию, если бы она не сбежала. И этот клуб… Дофламинго грели их диалоги — простые и бытовые, непримечательные, на первый взгляд, но наполненные какой-то откровенностью, без звездочек и мелкого шрифта. Не нужно быть Донкихотом Дофламинго — Дофи и этого достаточно. И зачем людям, спящим в обнимку, нужны имена? Любое слово здесь оскорбительно-неуместно, и только взгляд или прикосновение имеют весомое значение. Так, скорее всего, только для этих двоих, ведь в мире больше нет никого. Верно? В этих простынях забывается старый мир и рождается новый. Мизерный, без правил и вездесущей морали, где есть лишь один творец, разделенный на два куска плоти, не такой великий как ваш, не изображаемый и не восхваленный на каждом углу, но не менее значимый. За эту веру они хватались ночью, как изголодавшие звери вгрызаются в случайно попавшуюся дичь — прикладывая все последние силы и надеясь на удачу. Как быть, если один из них исчезнет? Просто перестанет быть. Необходимо бежать. Снова. Нельзя видеть то счастье, что будет и вскоре пройдет — воспоминания о нем сожрут все нутро, а мерзкая надежда, что это можно вернуть, — сведет с ума. Рассыпешься в жалкое ничто. Но мысль отказаться от нее тлела день за днем, обращаясь в кучку пыли где-то в уголке разума. Наверное, уже скоро наступит время, когда он совсем об этом забудет. А сейчас это не так важно, даже само сейчас перестало существовать, грубо выгнанное двуликим творцом. Может это проявление того самого бога, кто знает?

***

Джокер сидел в кабинете и смотрел в черноту потолка. Мысли беспрестанно роились, сбивая одна другую так быстро, что даже если бы он захотел вспомнить то, о чем думал, вряд ли бы смог. В такие моменты все думают о чем-то важном. Наверное, в этом трагедия человечества. Дверь открылась, но мужчина проигнорировал появление Римы. Она стала занимать слишком много места в его номере, да и в нем самом, прирастая, словно вторая кожа. Девушка бесшумно обошла кресло, встав у него за спиной, и закрыла его глаза руками. — Не смотри, — Рима коснулась губами его лба, они были теплые, сухие и чуть обветренные. Волосы падали на его плечи и оставляли неприятные влажные полосы. — Почему? — убирая ее руки и смотря в глаза, спросил он. — Она не настоящая. Эта темнота, в которую ты смотришь, — фальшивка. — И где же настоящая? — Подлинной не существует. Но если закрыть глаза, можно увидеть что-то похожее, — и она вновь положила ладони на его лицо. В черепушке все утихло, он слышал только ее дыхание: теплое и ровное, заглушающее шум машин, что неустанно колесили снаружи. Руки мягко скользнули к шее, затем под рубашку, невесомо оглаживая грудь, затем снова вернулись на лицо, проведя от подбородка по щекам и зарылись в короткие светлые волосы, нежно царапая кожу головы. Джокер откинул голову и девушка поцеловала его в висок. По телу побежали колючие мурашки, когда горячий и влажный язык прошелся от кончика уха до мочки, а губы оставили мокрый след чуть ниже. — Прекрати, если не хочешь, чтоб я изнасиловал тебя прямо на этом столе, — Дофламинго почему-то ухмылялся, но в голосе не мелькнуло и тени злорадства. Девочка-то побеждает, не нарушая его правил. — Животное, — улыбнулась она. Но Донкихот принял это как вызов. Не исключено, что это он и был, ведь чтоб обыграть Джокера нужно быть наглее, чем он сам. Хотя, его немного пугало ее поведение: он шарахался от мысли, что превращает Риму в себя, но и не собирался это прекращать — гордыня двоякий порок, которого он не стыдился. Джокер привык зарабатывать на грехах, даже своих. Он резко развернулся на кресле и был приятно удивлен: белое кружево прекрасно подчеркивало жертвенность ее натуры и странную красоту худой фигуры. — Я решила, что ты заслуживаешь благодарности за такой подарок, — расстегивая лифчик и давая ему спокойно упасть перед ногами, она ухмыльнулась, глядя на фальшиво-спокойный взгляд мужчины. — Я угадал? — Это тебе судить, — она умолчала, что он немного переоценил ее грудь и пришлось подбирать другой верх. «Дофи ведь так старался…» Теперь его действия оценивают иначе. Не разнюхивая в поисках подвоха, а принимая как должное и более того — нужное. Рима сидела у него на коленях и прижималась к нему всем телом, Джокеру нравилось ее тепло, которое он чувствовал сквозь ткань — ненавязчивое и нежное. Девичьи руки пытались расстегнуть мелкие пуговицы его рубашки, но неожиданная нежность Дофламинго отбирала все внимание. — Ты убьешь меня? — спросила она, шепча в его ухо. — Обязательно. Но не сегодня. Она сама умрет, уступая тело другой натуре. С Джокером всегда так — пришел один, умрет — уже совсем другой. Он умел показать людям их сущность и любил смотреть, как их сковывает страх, а потом они ломаются и смеются вместе с ним над своей ничтожностью. И Рима не исключение, просто ее время еще не пришло. Сейчас можно любить, хаотично оглаживать прохладную кожу, шептать нежные слова, смотреть в глаза так, чтоб по телу пробегали мурашки, а на лице выступал легкий румянец, целовать плечи и руки — дарить мир, которого она не видела, чтобы не думала сбежать. Дофламинго медленно снял чулок и коснулся губами косточки на лодыжке, провел дорожку из невесомых поцелуев до колена, оглаживая ее вздымающуюся грудь. Рима настойчиво гладила его возбужденный орган ногой, намекая снять чертовы брюки, но у Донкихота были свои взгляды на этот счет, и поэтому он просто получал удовольствие, не собираясь ничего менять. Джокер уложил ее на стол, разводя тонкие ноги, и скользнул рукой под влажное кружево ее белья — девушка выгнулась, хватая ртом воздух и вцепившись в края столешницы. Дофламинго навис над ней, поворачивая раскрасневшееся личико на себя: — Смотри на меня, — в ответ — блаженный всхлип и широко распахнутые глаза. Он нежно целовал ее грудь и плечи, будто извиняясь за несдержанность, а Рима двигала бедрами навстречу грубым ласкам и пыталась задать свой ритм, но отобрать власть у Джокера невозможно. Особенно в таком деле. Рима схватилась за его плечи, замирая и дрожа всем телом. Донкихот легонько поцеловал ее в щеку, словно оставляя роспись на картине; устало сел в кресло, рассматривая ее в полумраке и вытирая мокрую руку шелковистым чулком. — Ты испортил мое романтическое настроение. — Я предупреждал. Ей нравилась откровенность их отношений, она прекрасно понимала, что для него все это игры, чтоб не заплесневеть от рутины, а для нее — шанс существовать. Добровольное рабство — подчиняйся, иначе истлеешь. Нам ведь так важен смысл и стимул, чего бы это не касалось. И должен быть тот, кто умеет его преподнести. Людям всегда нужен кто-то сильнее, умнее и хитрее, кто-то должен руководить и забирать их ответственность на себя. Только с Дофламинго все иначе: каждый получит свой грех, никто не сбежит с пустыми руками. Каждый схватит свой порок, как ненужную вещь на распродаже и конечно же пожалеет, но выбросить — рука не поднимется. А Рима, кажется, давно это искала, самой не хватает ума разглядеть. Джокер и рад стараться, но сейчас нужно любить, беспощадно и жадно, как он умеет — не оставляя ей и грамма самой себя, все для контраста и такого излюбленного момента неожиданности.