50 оттенков Ремарка

Риму разбудили и посадили в машину. На вопросы никто не отвечал, и, казалось, что эти двое вообще разговаривать не умеют. За окном мелькнуло что-то знакомое. Сердце екнуло — тот самый район, те самые тротуары, те же люди. Поворот. Ее бетонная клетка неизменно-ужасная все так же вселяет трепетный страх. Рима знала: Дофламинго что-то придумал и безмолвно ждет ее на третьем этаже. Непременно скалится в ожидании премьеры в своей неизвестной пьесе. Услужливо открылась дверца, она вышла и, закрыв глаза, глубоко вздохнула, успокаиваясь. — Можно я одна пойду? — ей не нужны зрители. Мужчины кивнули и сели в машину. Рима быстро пробежала по лестнице, не желая оттягивать момент. Тяжелая железная дверь громко заскрипела — Дофламинго скрылся в тени, отведя себе маленькую роль, время которой еще не пришло. Она отлично знала эту квартиру. Каждый угол, в котором рыдала, замазывала синяки, ссадины. В этой квартире она каждый раз, когда закрывала глаза, надеялась, что не откроет их вновь. Здесь, как всегда, под ногами скрипели половицы, гремели бутылки, с жгучим остатком хрустел мелкий мусор, запах отбрасывал в прошлое. Рима нерешительно шагала в комнату, которая когда-то была гостинной, боясь встретиться взглядом с родителем, думая, что как только увидит эти глаза, кошмар снова вернется. А ведь так не просто было от него отцепиться. — Рима, — его голос прилипал к коже. Отец смотрел на нее, словно не веря, что она сама пришла. Он сидел на коленях, держась за живот и утирая кровь у рта. Наверное, это сделали те ребята, что вышли из квартиры, когда она поднималась по лестнице. — Я знал, что ты еще вернешься. Нашла влиятельного дружка? Ты такая же шлюха, как и твоя мать. А ведь я так ее… — Закрой рот, — Риму передернуло, от его наглости, даже сейчас он твердо уверен, что имеет право говорить это слово. После того, что он сделал. С ней, с мамой. — Если ты посмеешь сказать это своим гадким ртом, клянусь, я убью тебя не задумываясь. Дофламинго не сдержал улыбки восхищения. Пальцы дрожали в ожидании ее действий. Она смотрела в его глаза, и ненависть вскипала внутри, опаляя холодом органы. Все ее крики и слезы мелькали перед глазами, побуждая раскроить мерзкий череп. Руки нервно сжимались в кулаки, костяшки белели от напряжения, что-то невероятно дикое разрасталось в груди. Невозможно удержать, спрятать. Шкаф хрустит и крошится, скелет уже почти вышел, в нетерпении клацая челюстью. Дофламинго тихо встал позади нее, аккуратно вложил нож в дрожащую от злобы руку и так же бесшумно отошел в тень. Актеры готовы! Зритель на месте! Время казни! Отец жалостливо смотрел на дочь, будто нашкодившая псина, не до конца понимая, в чем его проступок. Рима бесновалась еще больше и рассматривала это как вызов. Она не заметила, как Джокер услужливо преподнес ей кухонную утварь, лезвие блеснуло, отражаясь в ненавистных глазах пятном страха. Он оцепенел, не в силах и пискнуть. Сталь мягко вошла в его грудь, он хрипло закричал, падая на спину, зная что это только начало. На лице Джокера уродливым надрезом расцвела улыбка, когда Рима сидя на хрипящем родителе наносила удары, оставляя алые пятна на одежде и руках; волосы падали на лицо, обезображенное жаждой крови. Дофламинго наблюдал за ней, запоминая каждый взмах, каждый вскрик, хрип и хруст, ее силуэт и цвет. По всем параметрам она бы выиграла конкурс его фавориток, выгрызла бы триумф. Именно это и обожал Дофламинго — цель оправдывает средства. — Ты всегда улыбался, когда чертил тот календарь, — она вытащила нож из живота, тяжело поднимаясь с остывающего тела. — А теперь смотри на меня и радуйся — я твое творенье. Кровь стекала с руки на лезвие ножа. Рима стояла над телом отца, отрешенная, тонкая и бледная. Темная теплая лужа медленно подбиралась к босым ногам. Она вскинула голову к потолку и посмотрела в глаза Джокера. Холодная ненависть улеглась. Он подошел к ней, прикуривая на ходу сигарету. Глаза у трупа темнели, покрываясь мертвым туманом. Они уже не смотрели на него, раскуривая одну сигарету на двоих. Дофламинго показалось, что отец хрипит и, достав пистолет, он обратился к Риме: — Позволите? — та еле заметно кивнула, отступая в сторону, улыбаясь в ответ на его ехидство. Пуля вошла чуть выше виска, девушка вздрогнула от выстрела, наблюдая за мужчиной. Донкихот хотел сжечь тело, думая, что такая мразь не может умереть от пуль или ножа — слишком просто для такого гада. Рима истерично засмеялась, вздрагивая всем телом. Нож громко брякнулся на пол. Лужа мнгновенно захватила его в свой мерзкий плен, тусклые глаза, казалось, наблюдали за дочерью. Девушка закрыла лицо руками, не переставая хохотать, оставляя на милом личике алые полосы и уродливые пятна. Джокер восхищенно смотрел на нее, не смея потревожить приступ перелома личности. Они всегда проходят громко и невыносимо отвратительно, но он искренне радовался, что она превращается в более откровенное отражение его самого. То самое отражение в луже поганой крови, часть которой течет и в ней. Пародоксальное сочетание миролюбия и изжирающей жестокости заключено в призрачно-красивом теле — Дофламинго возжелал ее всем естеством. Забрать ее всю. Не оставив и клеточки этому недостойному миру. — Восхитительно, — прошептал он в ее губы, прежде чем накрыть их нежным поцелуем. Ладони прошлись от скул к затылку оставляя кровавые пятна на его коже и волосах. Сигарета зашипела, угасая в пятне и окрашиваясь в его тон. Мужчина оттянул ее голову за волосы, углубляя поцелуй, на что получил жалобный вздох и слабый укус — своего рода клятва вечного обожания, правдиво-жестокого, с металлическим привкусом во рту. Такого желанного для обоих. Донкихот уложил девушку на пол, спешно сдергивая джинсовые шорты с ее ног. Рима огладила его торс спустившись рукой к паху и грубо сжала возбужденную плоть, больно впиваясь в нее ногтями сквозь ткань брюк. Джокер вцепился пальцами в ее бедра, замирая и заглядывая в серо-голубые глаза — вожделение и кровожадность смешались в маниакальный отблеск на радужке. На их лицах уродливо-ломанной линией распустились улыбки, полные зверской эйфории от происходящего. Рима обняла его за плечи, оставляя липкие пятна на белой рубашке и нетерпеливо потянулась за поцелуем, Дофламинго остервенело впился в раскрытый и горячий рот, подавляя ее инициативу. Майка, пропитанная алым прилипала к спине, казалось, кровь просачивалась под кожу, смывая ноющее чувство со шрамов и ожогов — она освободилась и тут же отдалась в другие, не менее неумолимые руки. В этот раз добровольно, без тени сомнений. Какая к черту прелюдия, когда два зверя, наконец, дорвались до желанного, неприемлемого для правильных людей?! Джокер проникал в нее нарочито медленно, упиваясь молебным стоном, великолепным изломом девичьего тела — олицетворение эстетичности животного желания. Рима огладила его лицо рукой, скользя пальцами вниз, к шее, и, почувствовав глубокий толчок внутри, неосознанно оцарапала ее, оставляя яркие полосы на кадыке. Их голоса осколками разбитой гуманности врезались в стены и пол, каждое движение — удар по ненужной морали, вздох — вырванная привилегия. Само их существование — непозволительная подлинность человеческой натуры, которую все старательно душат еще в нежном возрасте. Труп ее отца беспомощно лежал рядом и, казалось, наблюдал в отражении своей крови, как Дофламинго неистово втрахивает Риму в пол, как она, забываясь от удовольствия, срывается на крик, разрывавший ее на кусочки. Вздох — возрождение. Чувствуя приближение разрядки, Джокер дернул девушку на себя, садясь на колени и придерживая ее за спину. Девушка уткнулась лбом в его плечо и обняла за шею, задавая свой ритм, но Дофламинго быстро вернул право доминирования, схватив ее за талию, оставляя следы от пальцев, что в скором превратятся в лиловые синяки. Оргазм накрыл обоих блаженно-сводящей волной, опустошая тела звенящей тишиной и взрывом оплавляя мозг. Донкихот погладил ее по щеке, размазывая вездесущую кровь на миловидном лице. Рима устало улыбнулась и облизнула большой палец горячим языком. Они еще долго целовались на виду у пары мертвых глаз, не желая смыть с себя следы своей непостижимой безнравственности.