Глава 8
21 января 2025 г., 13:14
И все бы хорошо, но до этой пятницы (с первым в ее жизни походом в бар) надо было сначала дожить.
Хотя бы морально.
Лето с каждым новым днем растворялось. Осень медленно начала обволакивать город слякотной вуалью. Серое небо, затянутое тяжелыми тучами, казалось настолько низким, словно, если протянуть к нему вверх руку, то можно будет дотронуться, зачерпнуть его в ладонь вместе с каплями солнечного света, скрывающимися за массой облаков.
Постоянные дожди сопровождались прохладными порывами ветра. Холод пробирался под ткань одежды. На щеку Тани, идущей с утра на учебу, упала капля дождя.
Начало сентября совсем не баловало теплом.
– Повторяю вам еще раз: на следующей неделе я уже отношу списки сдаваемых вами предметов на экзамен. И чтобы к следующему четвергу вы все точно определись с тем, какие предметы будете сдавать. Поменять их потом будет проблематично, и я не собираюсь с вами по двадцать раз их менять, – на самом первом уроке наставительно напомнила своим ученикам их классная руководительница. – Кроме того, не забывайте, что в день учителя, по старой традиции нашего лицея, состоится ежегодный осенний бал одиннадцатых классов. Начиная с этой пятницы, вы приступите к репетициям после уроков. Поэтому определитесь сразу, кто с кем будет танцевать. Можно приглашать себе в партнеры по танцу учеников из других классов.
Ее сухой голос царапался наждачкой по коже Тани; вокруг сегодня все было странно напряженным до скрипа.
И если на осенний бал Каплунова в принципе и не собиралась, не то, что участвовать, а даже приходить на него. Но вот определиться так быстро с выбором предметов для сдачи на ЕГЭ – для нее что-то на невозможном.
Ведь по планам матери: Таня должна была пойти на юридический, а по своим собственным (иллюзорным и несущественным ни для кого) ей хотелось поступить в художественный ВУЗ. О котором ее мать и слышать не хотела, потому что считала: художник – не профессия.
И предметы для сдачи у юридического и художественного кардинально отличались друг от друга, и нужно было выбирать что-то одно. Причем быстро.
А именно с этим у Тани всегда были огромные проблемы, ведь обычно всегда выбирали за нее.
И этот раз, по всей видимости, не станет исключением. Ей совсем скоро исполняется восемнадцать лет, законное совершеннолетие, но вот только это ни на что не влияло.
Все первые два урока она, словно окаменевшая, просидела на своем месте, ни разу не двинувшись. Каплунова чувствовала, как все снова выходит из-под контроля (это всегда начиналось с головной боли, и сегодня ее голова начала невыносимо раскалываться с объявления о выборе предметов от классной руководительницы).
И словно, чтобы точно добить ее на сегодня, в конце второго урока, Надежда Романовна обмолвилась, что сегодня после обеда состоится игра в баскетбол между их лицеем и математической соседней гимназией, и что ее класс обязательно полным составом должен присутствовать для поддержки своей сборной.
Выходя из класса на следующий урок, Каплунова снова поймала на себе настойчиво-прожигающий взгляд Никиты, не сулящий ей ни черта хорошего в границах этого дня.
Еще ничего толком не случилось. Шел урок русского языка, ее любимая учительница у доски рассказывала про синтаксис, а Таня про себя просчитывала все возможные колкости и насмешки от Гаврильева на сегодня.
И эта черта раздражала ее в самой себе больше всего остального. Даже больше, чем врожденная желеобразная мягкотелость.
Нет ничего хуже, чем искусственно нагнетать обстановку, заранее и заранее накручивать себя до такой точки, что, когда ситуация, наконец, наступала, в горле исчезал весь воздух.
Впрочем, это ощущение было неоправданным. За все оставшиеся уроки Гаврильев и слова ей не сказал. Слишком увлеченный болтовней со своим лучшим другом и смехом на переменах в кругу их одноклассников.
Но напряжение в ее плечах от этого не ослабевало.
После обеда выглянуло солнце.
И, наверное, именно поэтому игру в баскетбол решили провести на улице. У лицея специально для спорта была выделена своя огороженная внушительная территория, на ней уместились и беговые дорожки, и поле для футбола, и баскетбольная площадка (правда, всем этим в учебный год пользовались от силы всего четыре месяца: два первых осенних и два последних весенних).
Баскетбольная площадка была обнесена специальной высокой металлической сеткой, чтобы мячи не попадали в зрителей. Тане же больше нравилось смотреть на нее с высоты третьего этажа – окна кабинета русского языка выходили как раз на эту площадку.
Таня пришла одной из самых первых, поэтому у самой сетки еще были свободные места. Ей не хотелось всю игру быть вжатой в сетку, и она попыталась было отойти за спины других учеников, но ее оттуда как-то незаметно оттерла именно туда подошедшая компания из нескольких рослых десятиклассников.
“Ничего страшного, так даже лучше видно” – утешала себя Каплунова, все же оказавшаяся вжатая в эту проклятую сетку, но вот только никак не могла избавиться от муторного чувства ущемления.
Сзади тут же наперли подоспевшие к началу игры ученики, и назад уже было никак не отойти.
Ей в принципе ничего снова не оставалось, как замереть и смириться – что вполне вписывалось в девиз ее жизни.
Она сделала глубокий вздох, но запах любимого геля для душа за день совсем выветрился с кожи, и набрала она в легкие воздух полный запаха чужих тел, разномастных дезодорантов, пота и сырой после дождя земли.
Зато Каплунова ухитрилась вставить в одно ухо наушник, и хотя бы так, вместе с музыкой – воздушной и умиротворенной – этот день перестал казаться совсем уж кошмарным. Каплунова, чуть расслабив напряженные плечи, смотрела, как на площадку выходили две команды, и перед началом игры по очереди жали друг другу руки.
Мягкое солнце светило прямо в лицо. Если поднять голову, то голубое небо казалось запертым за металлической сеткой, будто его за плохое поведение и редкость посадили за решетку.
Таня развлекала себя тем, что представляла, как, все же выучившись на юриста, защищает в суде право голубого небосвода выйти из заключения досрочно.
Раздался свисток, и баскетбольный мяч взлетел над площадкой. За него сразу же началась борьба двух команд, но ей совсем это было неинтересно. Она даже особо и не болела за свой лицей. Ей было все равно.
Прикрыв глаза, Каплунова опустила голову. С музыкой и с темнотой перед глазами – разве не идеально?
Словно снова окунаясь в свое наивное поверье из детства: что если она никого не видит – то и ее тоже никто не видит.
– Дайте пройти, малышня. Столпились тут, как кильки в банке, – недовольно воскликнул кто-то сзади, перебивая плавную игру пианино в наушнике. – Я сказал разошлись, мелкотня, или задавлю вас всех!
Таня узнала голос Гаврильева и сжалась, испуганно распахивая глаза.
Ну нигде в этих стенах нет от него покоя! Вот почему из всех многочисленных мест вокруг такой огромной площадки, он выбрал именно то, где стояла она?
Толпа зашевелилась. Позади слышалось громкое недовольное шипение отпихнутых школьников, кто-то приглушенно ругался. И внезапно в ее спину бесцеремонно ощутимо впечаталась чья-то ладонь, а Каплунова в свою очередь от силы толчка впечаталась лбом в сетку.
Неприятно до боли. От возмущения она даже обернулась назад.
И, встретившись взглядом с темно-золотистыми недовольными глазами, сразу пожалела о своем порыве. Гаврильев явно не планировал перед ней извиняться, а протиснувшись еще ближе, остановился рядом, прижимаясь к плечу Тани своим.
Словно это абсолютно нормально. Словно это не он, отравляющий ее школьную жизнь одиннадцатиклассник, со взрывным, не отрегулированным, – как собачий поводок, – под стать ситуациям характером.
Каплуновой же такое соседство было до ужаса неприятным и неловким, но попытка отстраниться не дала никакого результата – с другой стороны оказалась возникшая из ниоткуда Оля Романец. У нее сегодня высоко собранные кудри волос, небрежно перехваченные голубой повязкой, прямой открытый взгляд и привычно доброжелательная улыбка.
– О привет, Тань! Ты тоже здесь! – приветливо воскликнула ей Оля.
Внезапное внимание к себе начало ощутимо смущать.
“А где мне еще быть, когда весь наш класс в полном составе согнали сюда?” – тупо подумала Каплунова, кивая вответ и отводя глаза.
От присутствия одноклассницы, отчего-то, стало еще более неловко. Она просто не понимала причину такого внезапного дружелюбия к себе. Вот от чего Романец понадобилось с ней сейчас быть настолько приветливой и милой, когда пару дней назад ей открыто сказали, что Таня – чокнутая, и от нее стоит держаться подальше?
Оля вообще вызывала в ней гамму очень сложных противоречивых чувств, разбирать которые сейчас было совсем ни к чему, поэтому Таня предпочла снова окунуться мыслями в музыку.
Но стоило лишь пошевелиться стоящему рядом Гаврильеву, как музыка вновь отступила на второй план. Каплунова встала ближе к Романец, почти прижимаясь к ней, стараясь не соприкасаться с Никитой даже краем одежды. Но ничего у нее не получилось, слишком уж большая давка из школьников вокруг.
К счастью, Гаврильев совсем не обращал на нее никакого внимания, он был весь поглощен игрой.
Время же шло мучительно неспешно.
Таня была напряжена до болезненного. Ей хотелось хоть раз в жизни стать наглой и дерзкой, грубо попросить его держаться от нее подальше. Или же, отставив несвойственную ей спесь, предложить Оле поменяться местами.
Но вот Каплунова в итоге осталась верна себе: закусила губу и терпела.
Как же это все, наверное, жалко со стороны.
Насильно сосланная смотреть на неинтересный ей вид спорта, вокруг нее оглушающе шумела толпа болельщиков, ее всю игру вжимали в сетку, более того – она стиснута двумя не самыми приятными ей одноклассниками.
Не самые лучшие ощущения.
И явно не самый лучший день.
Все, наконец, кончилось разгромной победой соседской гимназии. Обе команды, уже взмокшие и потные, повторно пожимали друг другу руки после щелчка таймера. Гимназисты выходили на районный турнир между школами, и этим вроде бы все должно было закончиться.
Школьники начали неспешно расходиться по домам под редким теплым солнцем. Давление сзади рассасывается, никто больше не вжимал ее в сетку, уже в обоих наушниках, все еще играла плавная игра фортепиано Людовико Эйнауди, Никита больше не касался ее плеча своим.
И тут внезапно кто-то грубо сдернул с ее уха один наушник.
Каплунова, шумно и испуганно охнув, подняла глаза, встречаясь взглядом с Никитой. У него хмурые брови, раздраженно суженные глаза и сжатая линия рта.
– Я не заразный, чтоб ты знала, чокнутая, – процедил ей прям в лицо одноклассник, обливая с ног до головы открытой неприязнью, а затем дернул за проводок второго наушника.
– Что?.. – жалко выдохнула Каплунова, теряя всякий дар речи под этим теплым солнцем, растерянно моргая и беспомощно поддерживая упавшие проводки наушников рукой.
– То! – фыркнул парень, неприязненно кривясь. – Типа я не заметил, как ты сегодня весь день от меня шарахаешься, как от прокаженного.
Если это – вся суть его претензии, то Таня искренне не могла понять, чего он от нее хотел? Почему желание держаться на расстоянии с человеком, которому она так неприятна, могло обернуться таким агрессивным нападением?
Никита же, напоследок окатив ее злым презрительным взглядом, круто развернулся. Оцепеневшая Каплунова смотрела, как его фигура исчезла в рассеянном потоке уходящих школьников и думала:
“Что это только что было?”.
