Эти странные дни

      Из головы напрочь вылетело, что на вечер у нее планы.       Те самые, что вдохнули в неё жизнь утром.       Те самые, что связаны с теплой волной мурашек и хамоватым соседом.       Да, те самые…              У Тани, после сегодняшнего мерзко-холодного дня, внутренних сил осталось только на апатичное выполнение домашнего задания по алгебре под аутентичную настрою зауныло-депрессивную песню в наушниках, но появление соседа нарушило привычный порядок вещей.       – Сейчас? – бездумно выдохнула она, комкая в пальцах провода наушников. Уже почти не чувствуя усталость и холод. Только жар, что медленно начал разгораться внутри.       И даже плевать, что серый недодождь лупивший с неба весь ее путь до дома, неожиданно подло закончился именно тогда, когда Каплунова уже дошла. Дождь всегда так поступал с ней, будто назло.       – А когда? – вопросом на вопрос изогнул бровь Давид, знакомым ловким движением пальцев, щелчком отправляя еще тлеющую сигарету аккурат в мокрую урну у подъездной двери. – После дождичка в четверг? Мы не молодеем, мелкая, нужно торопиться жить. Пойдем.       Дождичек в этом городе льет, не кончаясь. Долго ждать явно не придется.       – Мне сначала нужно зайти домой.       – Ок, – кивнул он, открывая магнитным ключом перед Каплуновой подъездную дверь. – Как соберешься: дверь не закрыта, не стучись и не звони – это раздражает, заходи так, Сид тебя все равно уже знает.       «Как с ним все просто» – отстраненно подметила Таня. И даже дышать будто бы легче, даже несмотря на въедливый запах сигаретного дыма.       Они поднялись вместе по бесконечным лестничным пролетам до седьмого этажа. ЖКХ так и не починило лифт, будто ратуя за здоровый образ жизни своих жильцов.       Ноги у нее слегка заплетались после подъема на свой этаж. Лоб и виски, – она чувствовала, – взмокли, ей стало невыносимо жарко, и дело тут было даже не в физической нагрузке.       – Я тебя жду, – бросил ей Давид, заходя в свою квартиру.       Отчего-то все внутри нее, после его слов, начало щекотно пузыриться.       Первые несколько секунд в родном доме Таня просто неподвижно простояла на пороге в бескрайнем море оцепенения. Она чувствовала, как внутри волнами накатывают: теплая эйфория, приятное волнение и шипучее предвкушение. Все вместе, и раз за разом, прибоями.       Как же это все было чертовски странно. За день столько контрастных эмоций, тесно наложенных друг на друга, будто слайдами.       Голова гудела, и не было в ней ни одной связной мысли. Ей не верилось, что все происходит наяву.       И стоять бы ей в этом коридоре вечно, но висящая на сгибе ее руки сумка тяжело тянула вниз локоть, и конечность уже давно затекла. А стопа левой ноги противно хлюпала в ботинке. Каплунова только сейчас это почувствовала, сквозь весь этот жаркий дурман.       Первым делом она сбросила с руки тяжелую сумку, и сменила носки на сухие. Потому что ее левой ноге холодно и мокро: по пути домой она случайно наступила в глубокую лужу на дорожном переходе. Носок под ботинком полностью промок, и пальцы там неприятно немели уже продолжительное время.       А еще сменила ненавистную школьную форму на джинсы и домашнюю удлиненную белую толстовку – ее любимую и бесконечно удобную. В форменной белой рубашке и юбке по колено, она всегда чувствовала себя сковано и сжато, а еще крайне нелепо. Ей же уже скоро восемнадцать лет, но казалось, что, если к школьной форме ей нацепить на себя очки и сделать вместо косички два хвоста – то выйдет ужасно карикатурная Плакса Миртл питерского разлива.       В голову вдруг пришло, что сосед впервые увидит ее не в этой чудовищной школьной форме.       Отчего-то от этих мыслей стало лучше, даже вибрирующая дрожь в руках унялась.       После пару минут Таня искала и затачивала карандаши, распаковала новый ластик (старый весь истерся), захватила пару зажимов для закрепления бумаги, а еще, не веря в собственную наглость, вытащила с полки несколько плотных акварельных листов от «Hahnemuhle» – абсурдно дорогих и потому пылящихся на полке с самого момента их покупки. Ей все жалко было их переводить на ерунду, все ждала особого случая. И дождалась-таки. Теперь бы понять: к беде или счастью?       «Всё всегда не может быть плохо – когда-то же должно быть и хорошо, правда?» – спросила у самой себя Каплунова, выходя из собственной квартиры и со всем своим художественным добром, нерешительно застывая перед входной соседской дверью.       Звук капель от недавно закончившегося дождя, что приглушенно разбивались об оконную раму окна на пустующем лестничном пролете – были ей ответом.       Посчитав это за посланный знак свыше, она робко потянула ручку двери на себя. В прихожей Каплунову уже встречали. При виде неспешно подходящего к ней добермана, она испуганно застыла: легкий неприятный холодок пополз по ее шее.       Она всегда немного опасалась собак, особенно больших, никогда не знаешь, чего от них ожидать: напросится на ласку или облает.       Но тут ей, в слегка подрагивающие пальцы, сжимающие ластик и карандаши, уже знакомо на секунду уткнулся прохладный и влажный собачий нос: будто проверяя на запах, реальная ли она – и страх отступил.       Пес, как и его хозяин, лишь на вид казались страшнее и грознее, чем есть на самом деле.       И не веря уже второй раз за день в собственную наглость, Таня провела костяшками пальцев по блестящей черной голове пса, чуть задевая карандашами заостренные высоко стоящие уши. Черная собачья шерстка, на вид казавшаяся шелковой и мягкой – на деле оказалась жесткой, как ворсинки на кисточке из щетины. Сид вполне вежливо, но лишь на несколько секунд, позволил ей такое варварское изучающее прикосновение, а после, одернув от нее острую морду, с приглушенным цоканьем когтей по деревянному паркету удалился в комнату к хозяину.       Нэнси же нигде не было видно. Скорее всего, снова где-то пряталась.       – О, мелкая, быстро ты, – вышел в прихожую высокой темной тенью Давид, и внутри у нее все сразу одновременно и прохладно отмерло и потеплело до измора.       С его приходом пространство заполнилось запахами табачного дыма и, едва уловимо, резковато бензином, вперемешку с грубым ментоловым ароматом то ли парфюма, то ли геля для душа.       «Приятное сочетание» – неосознанно подумала она.       Чужие холодные глаза, бегло скользнув по карандашам «конструктор» и листам в руках Каплуновой, лишь чуть дольше положенного задержались на ее ногах в домашних тапочках в виде черно-белых мордочек панд и ярко-голубых пушистых носках под ними.       Просто теплые ноги в комфорте после длительного промокания – ей сейчас важнее, чем возможная чужая насмешка.       Давид лишь едва уловимо усмехнулся уголком рта, но удержался от ехидных комментариев. Задумчиво провел пальцами по твердой линии своего подбородка и вкрадчиво поинтересовался:       – Рисунок будет карандашом? Не в цвете?       – В цвете, – едва ли не возмущенно пробормотала Таня.       Как же без цвета?       Рисовать такие глаза и не передать все хитросплетение их холодного оттенка – было бы настоящим преступлением.       – Но прежде, чем приступить к краскам, нужно наметить набросок портрета, а делается это карандашом, – объяснила она.       – Как все замудренно у тебя. Пошли тогда: раньше начнем – раньше закончим, – кивнул Давид на дверь, ведущую на кухню.       Окно там было привычно открыто. На одной из тумб около раковины был открытый пакет, полный крупных алых яблок, пара из них, выпав, рассыпалась по столешнице. И во всей кухне кружил аромат яблок: сладкий, фруктово-терпкий и пьяный, бьющий прямо в голову.       “Запах познания и грехопадения” – иронично пронеслось у нее в голове.       – Угощайся, – кивнул Давид на яблоки. – Друг вчера привез. Они с его дачи. Домашние.       Аналогии с грехом и искушением – стали слишком явными, и Таня даже прикусила губу, чтобы не выдать глупой улыбки, и качнула головой:       – Сначала нужно поработать.       – Как знаешь.       Разложив все свое художественное добро на кухонном столе, стоящем у окна, Каплунова взяла карандаш и замерла с грифелем в руках перед белоснежным нетронутым листом перед собой.       Сделать первый штрих, начиная рисунок – всегда непросто.       Она перевела взгляд на своего “натурщика”, вальяжно устроившегося на подоконнике, практически вплотную к ней, и шумно вздохнула. Слишком близко. Слишком волнительно. Просто слишком...       Льдисто голубые штормовые глаза, неотрывно за ней наблюдая, смеялись. По всей видимости, ее очевидное нервозное волнение казалось ему забавным.       “Нельзя стараться обратить свои чувства в мысли, а мысли – в слова. Любое чувство, которое пытаются объяснить, все равно что убито” – подумала Каплунова, глубоко вбирая в себя щекочущий нос запах яблок.       Ее пальцы, крепко ухватив карандаш, повели им первый пробный легкий штрих, прицеливая в пространстве его контуры и пропорции.       Таня подняла на него сосредоточенный взгляд, жадно фиксируя в голове все мелкие детали, которые будут давать волшебное послевкусие потом, вечером, за выполнением домашней работы и переругиванием родителей за стенкой.       Глаза у него – ледовитые. Холодное северное море с его морозными узорами на радужках. Ни у кого больше она не видела такого оттенка.       Она опустила голову на холст, намечая карандашом линию оси глаз, а затем снова взглянула на него.       И в это мгновенье ей показалось, что перед ней не живой человек. Просто прорисованный слишком детально и натурально графический перфоманс, и стоит ей прикоснуться смоченными в воде мокрыми пальцами к его лицу – он влажно смажется по бытовому кухонному холсту. А наслоение из наложенных красок поплывет и скомкается под ее пальцами в единую масляную массу из оттенков.       Рука рефлекторно дернулась проверить, но она сдержала порыв. Кожу на мгновенье обожгло, будто крапивой.       Какое-то наваждение…       Каплунова усиленно проморгалась и в замешательстве мутно уставилась на чистую белизну акварельной бумаги перед собой.       Похожее чувство уже с ней было однажды в детстве на выставке картин. Ей было всего шесть лет. Она засмотрелась на нарисованного человека и не поверила, что он не реальный – так детально художник его написал. Были прорисованы даже солнечные блики в радужках глаз, каждый волосок на бровях, распустившиеся нитки из обивки кресла и крошечные брызги от кофе на рубашке. Таня хотела дотронуться, прикоснуться, проверить – действительно ли он нарисован или это живой человек, но мать хлестко ударила по ее руке, тянущейся к картине.       – Не позорь меня! Веди себя нормально. На искусство можно только смотреть, но не трогать, – прошипела тогда ей мать.       Она сейчас, как и в тот день, почувствовала фантомное, щиплющее жжение на коже своей ладони от удара.       «Только смотреть. Не трогать».       Таня и смотрела на него с по-пьяному расширенными зрачками, замерла сжимая в пальцах карандаш в неоконченной эмоции, в иррацианально-отчаянных попытках прийти в себя.       И все это для нее должно быть привычным и легким, она ведь уже рисовала с натуры в художественной школе. Но легко ей не было. Даже карандаш чужеродно чувствовался в руке. Нет, мышечная память не подвела ее, в конечном итоге, карандаш принял правильное положение в ее пальцах, но ее внутренний раздрай все же не успевал за наброском. Движения грифеля по листу выходили скованными, короткими и неправильным. Их приходилось часто стирать ластиком и начинать заново, раз за разом.       Прошло минут двадцать, прежде чем Тане удалось успокоиться и отделаться от того, что она не желала впускать в свой рисунок.       – Скучно просто так сидеть, – вдруг подал голос Давид. – Расскажи мне что-нибудь.       Из нее побочкой долгого напряженного молчания вырвалось звонко-птичье:       – Что?       – Что-нибудь о себе. Например: топ-5 интересных фактов о своей жизни.       Таня на это лишь тихо хмыкнула, продолжая намечать карандашом контуры его лица и совсем не торопясь что-либо и, правда, о себе рассказывать.       К чему это?       Если бы даже и захотела, то топ-5 фактов о себе у нее бы получился крайне “увлекательным”. Начался бы прямо с того, как у нее трясутся руки, когда она разговаривает с незнакомыми людьми, и как вплоть до десятого класса ей приходилось практически физически останавливать себя от попыток сбежать, когда ее вызывали учителя что-то решать у доски или рассказывать презентации. Ну и, конечно же, как не упомянуть тот факт, что она совершенно не умела рычать, ненавидела музыкальную школу, этим летом лежала месяц в психушке (и все в ее классе в курсе этого), все еще должна была посещать психолога раз в неделю и иногда ей все еще хотелось закрыть лицо руками и сделать вид, что, если она никого не видит, то и ее тоже никто не видит.       Ее молчание на его вопрос некрасиво затянулось, и он с тяжелым вздохом попросил:       – Мелкая, не делай так.       – Как?       – Не игнорируй меня как всегда, – нахмурился Давид. – Это вообще-то неприятно, ты в курсе?       Его взгляд буравил ее. Но, что странно, холода от него не было. Морозный прищур, что уперся ей в лицо, совсем не царапал. Внутри нее не пророс иней и не пополз по слизистой, вынуждая чихнуть.       – Я тебя не игнорирую. Мне просто нечего о себе рассказывать, – тихо объяснила она.       Таня же с детства: ни туда, ни сюда, как любила говорить ее мать. Не к месту постоянно какая-то, не ко времени.       Вот вроде отличница, училась на пятерки, выполняла все домашние задания, юбки носила не длиннее, чем ее одноклассницы, под общепринятые нормы подходила полностью. А всю жизнь внутри царапалось ощущение, что вечно она не вписывается никуда (не к месту).       Давид все еще смотрел прямо на нее, чуть наклонив голову, и от его внимания и щекотной насмешки во взгляде делались неловкими руки и мысли в голове.       – Ладно, – протянул он. – Давай тогда по уже протоптанной тропе. Вы в школе все еще проходите Толстого?       Каплунова осторожно кивнула:       – Да. Еще эту и следующую неделю.       Произведение все же большое. В четырех томах. Даже целой четверти на него было бы мало.       – Сочувствую, – фыркнул он, с неприязненной гримасой на лице откидываясь поудобнее на стуле. – Мне он даже в школьное время не вкатывал, хотя я в тот период любил всякую нудятину. Но даже еще тогда я обратил внимание на его настойчивые призывы к нравственности.       Ну, конечно. Не зря Таня почувствовала подвох в его вопросе.       Похоже начинался второй раунд их дебатов о качестве литературы девятнадцатого века, на который она была совсем не в настроении.       – И что?       – И то, – отзеркалил ее тихое бурчание Давид. – Знаешь, кто обычно настойчивей всех агитирует за нравственность?       Каплунова лишь повела тонкими плечами и склонилась ниже над листом, пряча вновь подскочившую к горлу нервозность (свежа еще была память, чем закончился их спор о Толстом в прошлый раз) за показным равнодушием.       – Те, у кого у самих рыльце в пушку. Ну знаешь, как пример, что самые нравственно воинственные бабульки в прошлом были теми еще давалками. Тут похожая история.       Ее лицо полыхнуло жаром от смущения:       – Ты явно это все сейчас перевираешь.       – О чем ты, мелкая? – лишь открыто усмехнулся ей Давид. – Сам Толстой этого никогда и не скрывал. Это же его слова: “ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство – не было преступления, которого я не совершил”.       Таня никогда ранее не слышала о таком высказывании Льва Николаевича, но звучало, отчего-то, правдиво. По крайней мере, загуглить и проверить на достоверность – не хотелось.       – Если он тебе настолько никогда не нравился, откуда ты все это знаешь? – не могла понять Каплунова, ведь даже с ее крайне лояльным отношением к Толстому, свободно цитировать его высказывания она не могла, а он ему даже не нравится.       – Я на третьем курсе проходил практику в Туле. Нам выбили места прям в музее “Ясной Поляны”, и тогда успел углубленно изучить биографию Толстого.       – У тебя есть высшее образование? – едва ли не ахнула от удивления Таня, и следом почти не ударила себя ладонью по лбу за такую реакцию: на сегодня очередной план по ее позору перед соседом выполнен, можно ставить галочку.       – Тебя это так удивляет? – полным иронии голоса спросил Давид, и это звучало совсем как: “в твоих глазах я недостаточно хорош для него?”       По ее ушам повторно полоснул жар. А в желудок словно кипятка плеснули.       – Нет... прости... – от волнения начала глотать слова она, – я не то имела ввиду...       – Выдохни, мелкая, – уже открыто усмехнулся он. – По факту, у меня нет вышки. Бросил учебу на четвертом курсе. А так учился в СПбГУ на филологическом. Поэтому в Питер и переехал. Но мы отвлеклись от темы... Про твоего обожаемого Толстого. Тогда в Туле я подробно изучал материалы его жизни, его ублюдское отношение и к родным, и к чужим. И тогда понял, что никогда больше не смогу воспринимать его творчество в отдельности от человека.       – Но почему?       – Потому что философ-моралист, идеолог гуманизма, Толстой – никто иной, как жалкий лицемер, и в своем творчестве тоже только лицемерит. А я ненавижу такого рода людей. Тот же Есенин – эгоцентрик, с нестабильной кукухой, алкаш, гуляка и матершиник, прямо и говорит об этом в своем творчестве, не маскируясь и не лицемеря, как Толстой.       – Ты очень категоричен.       – Возможно, – не стал спорить Давид, закидывая ногу на ногу. – Но это мое личное отношение. Я не способен отделить Толстого-писателя от Толстого-человека, который вызывает у меня разве что тошноту. И вопрос тебе просто на подумать, мелкая: насколько должен быть ебланом писатель при жизни, насколько омерзительны его поступки, чтобы такой человек-раздолбай, как я, решил полностью отречься от его творчества?       Действительно – каким?       Ей сильно захотелось сейчас же загуглить его биографию и узнать.       Было чувство, что свежий, как глоток холодного чая с листочками мяты, воздух из открытого окна треплет ее волосы, хотя сквозняка или ветра не было. Казалось, волосы просто фантомно шевелились от обилия мыслей в голове после его слов.       Но не успела она их хоть как-то структурировать и привести в порядок, как Давид вдруг спросил у нее, смотря на ее пальцы:       – Кстати, мелкая, что у тебя с руками?       – А что с ними?       Она, совсем растерявшись, опустила глаза на свои руки, на которых пара пальцев была заклеена медицинскими пластырями:       – А ты про это... Изрезала о струны.       – Струны? – недоумевающе нахмурился он. – Ты же вроде учишься по классу фортепиано.       – Да, но у нас в музыкальной школе есть обязательные занятия по струнным инструментам. И это ерунда, – пожала она плечами, поправляя пластырь на безымянном пальце. – Скоро натру себе мозоли и ничего не буду чувствовать.       – Ничего не будешь чувствовать? – отстраненно переспросил Давид с нечитаемым выражением лица. – Ясно. Кажется, я уже знаю, откуда дует ветер. Мелкая, тебе-то самой нравится заниматься музыкой?       “Нет” – сразу же подумала она.       – Наверное... – после короткой паузы ответила Каплунова, пока правдивый ответ застрял в горле, скребясь и теребя связки.       Отчего-то совсем уж нагло соврать и сказать “да” – просто не повернулся язык.       Давид остро усмехнулся, насмешливо качая головой, словно раскусил ее с детства дрессированно-выученное вранье.       И Таня отчего-то начала оправдываться (чтоб не выглядеть перед ним совсем уж жалкой):       – То есть, это неважно: нравится мне или нет. Эти занятия для всестороннего развития. Это как мое полезное хобби.       – Давай я тебе лучше придумаю новое хобби? – заговорчески подмигнул ей он. – Например, игнорировать заскоки и хотелки твоей тираничной матушки? Бедный ты несчастный ребенок...       Она нервно подняла на него взгляд, сухо обрывая:       – Не нужно меня жалеть. Я сама понимаю важность музыкального образования для своего будущего.       – Да, особенно это заметно по твоему вечно “счастливому” лицу.       – Потому что это трудно, – не стала скрывать Каплунова. – И когда у меня получается без ошибок сыграть особо сложный этюд – я испытываю от этого удовольствие.       Скепсис приподнял его темную бровь:       – То есть в своей музыкальной школе ты ведешь войну с несчастными инструментами, а твоя матушка называет это всесторонним полезным развитием?       С такого ракурса и, правда, звучало глупо (и что обиднее – правдиво), и Каплунова запнулась словами, не зная, что на это можно возразить.       Молчание снова затягивалось. И, наверное, он считал ее совсем безнадежно глупой. Или вовсе ничего о ней не считал, не складывал (мнения) и не отнимал (своего времени).       – Еще раз спрошу: тебе самой это нравится? – не сводил с нее своего прямого, все и так понимающего, взгляда Давид.       Был ли смысл отпираться?       В детстве рояль в музыкальной школе казался ей глянцевым черным зверем, издающим хриплые вздохи. Таня ненавидела в нем все: струны, колки, молоточки, войлочные подушечки. И в особенности – свою повинность играть на нем.       – Нет, – призналась она вслух впервые за все свои семнадцать лет жизни; и, на удивление, сразу стало легче, и следующие слова вырвались из нее будто сами собой: – По-настоящему мне нравится рисовать. Я даже хотела после школы поступить на художественное, но...       – Но твоя матушка против? – помог ей он.       И “против” – это еще было мягко сказано.       Таня кивнула.       – Слушай, мелкая, у тебя есть планы на вечер этой пятницы?       Удивленная вопросом, она пару раз глупо моргнула, усиленно вспоминая, что делает в эту пятницу так, словно вся ее жизнь с прошлого года не закольцована в один повторяющийся день сурка.       – Ну... музыкальная школа после уроков, и после семи я свободна.       – Тогда приглашаю тебя после сходить со мной вечерком в бар. Хочу познакомить тебя с одной моей подругой. У нее в прошлом была похожая история с родаками. Думаю, что она сможет дать тебе дельный совет.