Давай, беги

Почти никого в таком возрасте не забирали из приюта, но этому парню однозначно повезло. Попрощаться с этим злосчастным местом в 17 лет до него удалось единственному человеку, которого вынесли из старого строения в большом черном пакете. Судьба слишком добра к нему, и это незаслуженно. Впервые Лу Хань задумался об убийстве в 8 лет. Парню было просто интересно: какого это — забрать жизнь у другого? Он жил в этом месте чуть ли не с самого рождения, проклиная родителей за то, что так жестоко обошлись с ним, оставив на растерзание жестоким детям и безразличным взрослым. Первый шрам он заработал в полтора года, когда старшие девочки с ним 'играли'. Скорее всего, именно из-за этой компании девушек, которые внешне более схожи с питекантропами, а их поведение чем-то напоминает скверных в своей сущности скифов, он возненавидел женский пол. Хань ненавидел то, во что они превратили жизни остальных детей, включая его самого. Странно, что даже старшие парни боялись этой неадекватной компании, которая, похоже, сформировалась еще до его приезда. Благодаря им он впервые почувствовал себя беззащитным на максимум. Да, Хань ненавидит каждую из них. И себя. Пребывая среди одних и тех же людей всю свою жизнь, он стал ненавидеть и их тоже. Эти проклятые дети, которые не упустят шанса показать свое превосходство над теми, кто слабее них. Эти притворяющиеся слепыми взрослые, которые давно пустили все на самотек. Почему-то даже начитавшись умных книг и оградив себя от чувств, он ощущал сильное желание познакомить свои ладони с шеей бывших обидчиков или лишить их нескольких литров крови. Дети прекратили как-либо контактировать с ним после того, как впервые застали за чтением книги в свободное время. Чтение за пределами их понимания, это кажется им странным. Как известно, люди боятся того, чего не понимают, и тех, кто отличается от них, тоже. Хань был предметом страха и глубокого непонимания, поэтому по обоюдному согласию было решено соблюдать дистанцию, ведь вдруг чтение заразно? В 14 он уже прекрасно осознавал последствия тяжкого преступления, а также способы избежать наказания. Главное — улики и свидетели. Он знал, что лучше работать в перчатках и обеспечить себе железное алиби. Знал, что ему грозит в случае разоблачения, поэтому готовил свое идеальное преступление тщательно и достаточно долго — два года. Выбор пал на парня, который давно стал козлом отпущения — занял его место. Лу Хань считал, что своим поступком сделает Цзытао одолжение, ведь... само его существование так ущербно. Сейчас Хань жалеет, что у него не было такого человека. Смерть должна стать лекарством для них обоих. И она стала. Тело нашли в день смерти у кровати жертвы. Мало кто выживает после ножевого ранения в сонную артерию. Из всего этого можно извлечь два плюса — никаких больше издевательств над жертвой и ощущение душевного равновесия Ханя, и один минус — психика соседа Цзытао, которая добросовестно пошла к чертям после увиденного. Никто не стал подозревать Лу Ханя, потому что каждый житель приюта знал — считал, — что в это время он читал под своим любимым деревом на заднем дворе — одна девочка подтвердила, что видела, как он выходил на улицу за час до времени, указанного в отчете, и вернулся примерно через сорок пять минут после наступления смерти жертвы. На ноже были обнаружены отпечатки пальцев того самого соседа по комнате жертвы, который и понес наказание вместо виновного. Поистине идеальное преступление. Чего ему стоило стащить из соседней комнаты старую ветровку соседа Цзытао и его любимую кепку. Но все же главную роль сыграло то, что детям дела до него нет. Он не считал свои действия неправильными или аморальными, Лу Хань просто был рад, что головная боль ушла. Ему продолжают твердить, что он странный. Не в лицо — за спиной, на бумаге и ночью. Только стены тонкие. Это рушит его изнутри и немного внешне: отросшие волосы, потемнения под глазами и слегка обезумевший вид. Но он был доволен своим существованием до тех пор, пока желание уйти безнаказанным не заполнило всего его во второй раз. Ему нравилось быть умнее других. Чувство превосходства над этими недалекими людишками — то, ради чего он живет. Существует. Свой второй план Хань так и не реализовал — парня усыновили. И мир полон иронии: семья собиралась усыновить Хуана Цзытао, пока тот не попрощался с жизнью словами из чужого сценария. Хань знает, что ему нельзя уходить отсюда, потому что там его никто сдержать не сможет. Ведь ничтожные люди, которым нужна его помощь, на каждом шагу. Отбросы общества в школе, учитель-диабетик, на которого давно перестали обращать внимание окружающие, одноклассница, которая жаждет привлечь к себе внимание противоположного пола, — Хань может помочь им всем. Его приемные родители — корейцы, но почему-то они жаждали усыновить подростка из Китая. Хань стал отличной заменой Цзытао — спокойный, начитанный, вежливый. Вот только социальный работник не упомянул непреодолимое желание убивать, откуда ему было знать? Переезд в другую страну — дело не из приятнейших, но новая семья уже успела обо всем позаботиться. Несколько неразборчивых подписей, и он уже на вечернем рейсе в Корею. Новый город маленький — не больше шестидесяти тысяч людей. Лу Хань еще не решил, плохо это или хорошо. Никто не стал подозревать восемнадцатилетнего парня в серии убийств, которые всполошили город. Сам он усердно делает вид, что у него нет и намека на "свободное время" — изучение языка, новые знакомства, да и экзамены на носу. Он вышел сухим из воды уже четыре раза, действуя по прежней схеме — никаких улик и надежное алиби. Первой — второй, если брать во внимание его старый грешок, — жертвой стала его одноклассница. Серая мышка Чон Ынсоль, которая давно бы покончила с собой, если бы не заботящиеся о ней родители. И отчего-то это все надоедает ему. Никто не знает, что серийным убийцей является именно он — парень, который боится поднять руку на уроке. У вселенной Ханя давно нет рамок, и он осознает это. Ему хочется, чтобы люди запомнили его, чтобы знали, что это он тот преступник, которому столько раз удавалось избежать наказания. 「 all we know is distance 」 — У нас ничего не выйдет, если ты будешь молчать, Хань. — Не уверен, что Вы можете называть меня так. Его взгляд невозможно понять. В нём что-то грустное и безумное, что не подлежит логическому объяснению. Этот парень сам не подлежит логическому объяснению — в этом его проблема. Он давно мог избавить себя от этих сеансов терапии, бесед с криминальным психологом или попросту 'культурного способа добыть информацию', если бы только захотел. Но нет, вот уже четыре месяца его приводят в эту комнату, приковывают к столу осточертевшими наручниками, и пытаются разговорить, но он не поддается. Лу Хань играет с этими людьми — это единственное его развлечение на данный момент. Здесь скучнее, чем он думал, да и оранжевый ему не к лицу, но кому какая разница? Он позволил им поймать себя, не зная, что тюрьма настолько скучное место. Казалось бы, он в окружении 'своих', но эти люди настолько однообразны, что он перестал различать их. Кроме господина Кима — его психолога. К слову, Ким уже несколько раз успел заметить, что Хань — его самый сложный случай, а оттого и самый интересный. Ладно, кивает Хань, хоть кому-то из нас весело. — Думаю, мы достаточно долго знакомы для этого, — господин — Хань наотрез отказывается называть его доктором — смотрит в пустоту, на секунду ему становится скучно, потому что сегодня его пациент не слишком разговорчив. — Но все же Вы знаете обо мне не больше, чем сказано в ваших бумажках, я прав? — этот раунд за ним, как и все, что были до этого. — Это становится скучным. Как думаете, мне сбежать? Он задает вопрос на полном серьезе, вздыхая и откидывая голову назад. Господин Ким не может сдержать осуждающей улыбки, а Лу Хань делает вид, что не заметил её. На этом построены их отношения — сплошная война слов и бесконечный поток провалов психолога. Да, это действительно становится скучным. Тишину прерывает режущий ухо и заставляющий задуматься о суициде звук, что в народе зовут звонком телефона, а между этими двумя это просто 'плач дьявола' (название предложил заключенный). Ему не часто звонят во время сеансов, но Хань ненавидит этот звук уже добрых два с половиной месяца. Для себя он уже решил, что, выбирая между смертной казнью и часом прослушивания этой мелодии, без раздумий выберет первое. И Ким знает это, поэтому тянет время, делая вид, что не может найти телефон в портфеле. Он решает прекратить свое притворство, когда заключенный в третий раз стучит кулаком по столу с такой силой, что, казалось бы, холодный металл может прогнуться. — Слушаю Вас, господин Хван, — психолог медленно поднимается с кресла, недоверчиво оценивая Лу Ханя взглядом. Он жестом показывает, что это дело займет пять минут, и выходит из своего временного кабинета-камеры, не закрыв дверь на ключ — это ведь ни к чему, его собеседник далеко не уйдет. Сбившись со счета на двенадцатой минуте, парень понимает, что никакое это не пятиминутное дело, и что черт знает сколько он обречен сидеть здесь в гордом одиночестве. Это место ему не то чтобы не по душе, но собственная камера с кроватью все же нравится немного больше. А еще больше ему нравится дом, в котором он убил приемных родителей, ведь там кровать получше этой. Хань отрывает взгляд от серого потолка, как только знакомый звук привлекает его внимание — кто-то открыл дверь. — Как можно было так жестоко обмануть меня, господин Ким? Я тут всерьез задумался над тем, чтобы… — этому предложению не судилось прозвучать полностью. Дверь открыл не психолог, а незнакомый парень. Лу Хань делает вывод, что он школьник, это единственное логическое объяснение тому, во что он одет, — не станет взрослый человек добровольно расхаживать по городу в такой одежде. Представление этого заставляет его ухмыльнуться, но лишь на долю секунды. Он решает, что, возможно, он может поиграть с этим подростком в свою любимую и единственную для него игру — 'болтовня или монолог Лу Ханя'. Он поспешно делает вывод, что с реакцией у парня плохо, потому что он стоит без единого намека на движение уже несколько секунд, а нормальный человек уже давно сбежал бы. В прочем, Хань благодарен ему за его ненормальность. — Вопрос первый: что ты здесь делаешь? — откинувшись на спинку кресла, монотонно произносит заключенный. — А? — реакция подростка смешит Лу Ханя, из-за чего у глаз образуются едва заметные морщинки, но он сразу же берет себя в руки. — Вопрос второй: тебе страшно? Подросток снова смешит его своей медленной реакцией, и это выбивает Ханя из колеи. Он играет с людьми, а не наоборот. — Я... нет. То есть да... В смысле... мне не страшно, если вы про внешность. Ой, — незнакомец мотает головой в стороны, а Хань снова улыбается, на этот раз без капли злости, — нет, я не называл Вас красивым. То есть Вы красивый, но я не об этом. И это не комплимент, просто я не знаю как... Мне лучше заткнуться прямо сейчас, — парень разворачивается и почти выходит из комнаты, когда заключенный решает, что ему слишком рано уходить. — Стой! — впервые за долгое время он повысил голос. — Ты не ответил на первый вопрос. Школьник не хотел, чтобы его красные щеки стали еще одной причиной двусмысленной улыбки человека в наручниках, но все же встретился с ним взглядом, еще несколько секунд обдумывая ответ. — Мне сказали, что мой отец сейчас здесь, поэтому… — То есть охрана здесь не слишком внимательна? — Д-дело не в этом, просто эти люди знают меня уже несколько лет, вот я и… — Так ты тут свой? Тот мизер информации, которую ему удалось узнать за последние несколько секунд, точно прояснил одно — он не может так просто отпустить этого парня, не вытянув из него еще что-то полезное. Школьник кажется ему достаточно легкой добычей. — Твой отец вышел, — заключенный озвучивает то, что и без слов было понятно, стараясь звучать как можно естественнее, — но ты ведь можешь подождать его здесь? Этой фразой ему точно не удалось запастись доверием подростка, скорее наоборот. — Думаю, я могу п-подождать его в холле, — парень от неловкости и щепотки страха заикается во второй раз и показывает рукой на дверь позади себя, собираясь совершить вторую попытку выйти отсюда. — Не составишь мне компанию? — дернув бровью, спрашивает Хань. Своим вопросом он загнал подростка в тупик, хотя, кажется, этот парень находился там с самого начала. — Тебе правда нечего бояться, до конца сеанса мои руки и этот стол — лучшие друзья, и я могу поднять их только на десять сантиметров над его поверхностью, — в доказательство он поднимает обе руки на позволенное расстояние и сразу же опускает. Маленькую комнату заполняет звук удара цепей о стол, от него лоб школьника на секунду сморщился. — Мы ведь можем просто поговорить? Я уже начинаю сожалеть о том, что позволил им застать меня на месте преступления, — Хань вздыхает, чтобы разрядить обстановку. Он вовремя понимает, что не стоило ему упоминать причину пребывания в этом месте, ведь это только спугнет его внезапного гостя. ― Меня зовут Лу Хань. — Минсок, — неуверенно произносит парень. Он в ту же секунду пожалел о том, что сказал, но решил не показывать своего беспокойства по этому поводу, хотя у него скверно получалось. Он нашел, чем себя отвлечь, но, к сожалению, это подразумевало продолжение диалога с заключенным. — Вы из Китая? — больше не безымянный человек в наручниках сдержанно кивнул и так же сдержанно улыбнулся, чтобы снова не спугнуть незнакомца, у которого теперь тоже есть имя. — В таком случае, почему Вы здесь? — Может, ты лучше присядешь? И мы можем перейти на 'ты'. Мне двадцать два, а ты заставляешь меня чувствовать себя пожилым человеком. Он кажется вполне адекватным, думает Минсок. Всему виной вынужденное очарование Ханя, которым он научился пользоваться только после приезда в Корею. Существует такая штука — стереотип. У заключенных должны быть тату, заключенные не умеют адекватно контактировать с окружающим миром, заключенные — это заключенные. Люди судят по обложке, ставят клеймо и делают это предвзято. Кого-то обвиняют ошибочно, кто-то вынужден был пойти на преступление, ну а кто-то, как Хань, является самым настоящим психом, но Минсок ведь этого не знает, верно? — Минсок, — тембр голоса человека в оранжевом почти заставляет кровь вскипеть, и Минсок не понимает этого, как бы ни старался, — ты ведь сказал, что не боишься, — Лу Хань кивает на кресло, на котором обычно сидит психолог, а Минсок все еще колеблется, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Я не верю в случайности, — спокойно заявляет старший, сверля парня взглядом. — Раз уж ты оказался здесь, раз мы узнали имена друг друга, должно быть продолжение, не считаешь? — Что плохого в случайностях? — Мин готов убить себя за то, что не может собрать все остатки смелости и выйти из комнаты, и он уже знает причину. Голос Ханя вызывает смешанные чувства. Минсок еще не до конца растратил здравый смысл, но он близок к этому. — Я больше верю в то, что люди зовут судьбой. В случайностях нет... шарма. Ты понимаешь? Мне нравится думать, что мы — чей-то сон. Кошмар или нет — неважно. Просто сон. С грустными и веселыми, с обычными и безумными моментами. Мне нравится думать, что нас 'пишет' подсознание кого-то. Это делает жизнь менее скучной и приземленной. Это шарм. Человек в оранжевом говорит медленно, растягивая каждое слово, будто золото, которое можно растянуть до немыслимой длинны. Он говорит много, но так мало, что Минсоку нужна еще одна доза. Он пристрастился к нему слишком быстро. Слишком неправильно. Неправильно, потому что до этого дня он святой верил в случайности, но вся его вера уподобилась Вавилонской башне и раздалась эхом у черной подошвы. Неправильно, потому что какого черта он выслушивает эту красивую бессмыслицу? Минсок уверяет себя, что это лишь минутная слабость. Это лишь случайность, в которую он больше не верит. Незаметно для самого себя, но чересчур очевидно для Лу Ханя, Минсок оказывается на отчего-то холодном кресле, которое возвращает его к реальности всего-то на каких-то жалких четыре секунды. Три. Два. Один. Сейчас. Слабое покалывание в груди и адский жар на левом запястье ломают его. Потому что это все еще неправильно, потому что он два месяца встречается с одноклассницей, потому что он знает, что это значит. Это стоп. Настоящий и бесповоротный стоп на его часах и здравом смысле. Также это начало не прошеного страха и внезапно нахлынувшего волнения — 'что, если его часы не остановились?' И с каждой секундой и словом, которые дарят ему непонятное моральное наслаждение, Минсок все больше убеждается в том, что нет, не остановились. Со временем ничтожные остатки того самого здравого смысла, что разбежались мурашками по коже, решают воссоединиться, и Минсок понимает, что его родственная душа — убийца, вор, насильник, кто еще? Он не знает. Он не хочет знать, но не спросить попросту не может. — Вы... — Минсок вспоминает, о чем его попросили несколько невероятно долгих минут назад, — ты здесь, потому что..? — это тоже звучит чертовски неправильно и еще более чертовски осуждающе, но он совсем не осуждает, не в своих мыслях. Просто так вышло. Так прозвучало. — Потому что кто-то свыше превратил твоего отца в главного героя "Миссия невыполнима", и так вышло, что название фильма идеально подходит и для содержимого моего черепа. Все еще приятно слушать, но было бы лучше, будь у него переводчик или даже старый потрепанный жизнью и людьми словарь, потому что для Минсока все, сказанное две секунды назад, — красивый набор слов, не более. Хань улавливает затаившееся непонимание в белках глаз подростка и в непринужденном движении правой брови, поэтому продолжает до того как его спросят снова. — Твой отец должен разузнать у меня имена всех жертв, если таковы имеют место быть, но либо их нет, либо у меня иммунитет к детектору лжи. Он все еще пытается внести в их беседу нотку иронии или сарказма, но вряд ли это то, в чем Минсок сейчас нуждается. Ему нужны ответы, много и сейчас же, но дверь вновь впускает кого-то, и веселье заканчивается, потому что ничто хорошее не длится вечно. Даже те обещанные пять минут, которые переросли в почти целых двадцать пять и которые сломали или починили чью-то жизнь. Господин Ким готов взорваться от единственной мысли о том, что его сын провел время наедине с этим человеком. Ведь он не знает, о чем они говорили. Он не знает, угрожал ли его сыну заключенный. Не знает, можно ли ему сейчас разозлиться и на кого. Он не может дать слабину сейчас — на глазах у своего потенциального врага. Ким говорит, нет, приказывает Минсоку подождать его в холле, пока он закончит сеанс, и Минсок слушается, он ведь чертовски хороший сын, с бесконечными 'пятерками' и до тошноты выглаженной формой. Но прежде, чем выйти, подросток еще раз находит глазами маленькую табличку с именем на дурацком оранжевом, который все еще Лу Ханю не идет. — Пока, — произносит Хань, когда Минсок уже у самой двери, — рад знакомству, Минсок. Имя звучит слишком грязно и вынужденно, будто этим словом он дразнит Кима-старшего, еще не подозревая, что Ким-младший страдает от этого не меньше. 「 we're close and then we run 」 Добро ведь всегда побеждает, да? Минсок не настолько глуп, он в состоянии отличить реальность от выдумки, и в этом его плюс. Хань все еще в его мыслях, и именно там он предпочел бы его оставить, но кто-то, кому они с Ханем снятся, считает по-другому. И Минсок уже убедился: этот кто-то любит пытать людей, а его — особенно. Он из тех, кто любит красно-розовую чепуху, засыпать в обнимку и рандомные поцелуи в щеку, и кто-то, зная все это, откровенно издевается над ним, вбивая Ханя в стенки черепа Минсока, а то и в сам мозг. И это не радует, ни черта не радует, только рвет и терзает изнутри, трагично сказываясь на внешнем виде и немного — на психике. Спустя одиннадцать дней Минсок уже почти 'не против', он уже почти что 'за', почти что 'можно'. Потому что это желаемая приторность, красно-розовое 'можно' и бессонные ночи в обнимку с большой подушкой. Это сахарная мечта, глаза на мокром месте и бабочки с режущими крыльями. Это — Хань. Красно-розовый Хань, который оранжевый, но не суть. И он протянул бы без его голоса еще несколько скучных будней, но сравнивает с ним все услышанные голоса, и от этого наполовину умирает. Чертов кот Шредингера. Он сидит в столовой со своей якобы девушкой за столом у стены, пока она уничтожает его барабанные перепонки своим высоким, а не ханевым любимым, и тогда он думает — какого хера? — Какого хера? — шепчет Минсок, закрыв глаза, а она все говорит и говорит, будто насмехается. Неосознанно, но насмехается. — Какого?.. А он и не знает, просто слишком сахарный. Слишком верит в нелепое сборище капилляров на левом запястье, которые так его подставили. Слишком. Мин продолжает слушать до зуда неприятный голос, подперев голову рукой и смотря в никуда, все еще пытаясь докопаться до святой истины — какого хера? А она хоть бы попыталась обратить внимание на перемены, но куда ей — у неё та же проблема, только масштабы не совпадают. Ей каких-то семь дней до встречи со своей родственной, а проблемы Минсока — до лампочки. У них не любовь. У них фильмы по пятницам, скупые объятия и плачевное состояние — долго не протянут. Умрут сегодня, наверное. Да, думает Минсок, наверное. И он убьет их без капли сожаления, холодно, резко, сдерживая улыбку и не говоря причину — не спрашивали. Без потребности. У отца выходные в среду, субботу и воскресенье, и Минсок счастлив и горд за свою смелость, но страх все еще где-то там — в темноте непроглядной. И пускай: он будет просто слушать, если ему разрешат. Надеется, что разрешат. Потому что Хань ему снится, Хань его ломает и собирает воедино, словно детский конструктор, и Минсок уже совсем 'не против', полностью 'за', а Лу Хань — его окончательное 'можно'. Ким Чондэ не понимает, зачем Минсок пришел сегодня, но у него нет другого выхода, кроме как попросить его заполнить форму на посещение и пообещать, что отцу он ничего не скажет, потому что Минсок просит. А Чондэ не откажет — они ведь выросли вместе. Плевать, что ему уже двадцать три и Минсок лет пять не отвечает на звонки и здоровается только из вежливости. Такая дружба, как была у них, не забывается, даже если всему виной были их отцы. Оранжевый кажется невероятно едким на теле Ханя, но Минсок, скорее всего, умолчит об этом. У него множество вопросов, но у Лу Ханя больше, и Минсок даже рад — пускай говорит. — Здравствуй, Минсок, — Хань медленно садится на кресло и позволяет смотрителю приковать себя наручниками к столу — дурацкие меры безопасности. — Благодарю, — кивает смотрителю, и тот скрывается за тяжелой дверью. — Ну, — Минсок, кажется, вздрагивает, а Хань, кажется, замечает, но они играют в дурачков и делают вид, что ничего не было, — что тебя привело ко мне? Твой отец знает? — Лу Хань внимательно смотрит на мальчишку, и понимает. — Не знает. Прекрасно, не желаю вести беседу с крысами. А ведь Минсок ни слова еще не вымолвил, но уже подозревался в нелепой игре на два фронта — он так почти не умеет. Ему все еще приятно слушать, но от этих слов становится чуточку больно — как щепотка соли в тесте. Хань молчит, и это дает Минсоку некий толчок, но он без понятия с чего должен начать. Начинает по-дурацки, по-детски, смешно. — Если мой отец главный герой "Миссия невыполнима", то в конце фильма название утратит свою силу? Миссия будет выполнена? Т-ты проиграешь? Это смешит Лу Ханя от и до, смешит не вовремя и чересчур, но сдержаться уже невозможно. Ведь этот ребенок настолько смешной со своими неловкими репликами и алыми губами. Со странными глазами и потерянным видом, с растрепанными волосами и в повседневной одежде, с идеальной кожей, которая иногда заполняла мысли Ханя. Но это еще одно 'неправильно' в копилку их истории, и это самое значимое из всех. — Тебе не стоило приходить, — вздыхает Хань, отводя взгляд. — Но я... я хотел. Это вершина всех предыдущих 'неправильно', это второй стоп на часах и это ночной кошмар Ханя. Он не желал, отказывался верить, что Минсока ему предназначил злой, издевающийся над ним кто-то, и он думает, что лучше бы верил в такие призрачные 'случайно', чем во все это, но что изменится? Нет больше желания играть с этим мальчишкой, строить из себя философа с огромным чемоданом опыта за спиной, потому что это всего лишь хорошо проработанный образ, который предназначался только правоохранительным органам и одному назойливому психологу. Хань давно забыл про эти часы, они не входили в его планы. Потому что любовь не для убийц, не для психов. И он уже почти на все 103% уверен, что Минсок вернулся только из-за этого. Хань медленно снимает черный браслет, который ему выдали вместе с оранжевым недоразумением, и видит на запястье выстроенные в одну линию нули. Они словно насмехаются над ним всей своей ничтожной сущностью. Минсок не спешит с вопросами — ему некогда. У него зрение стопроцентное, радость нахлынувшая и страх затаившийся — ну, некогда. Он прекрасно понимает, что Ханя не выпустят, заяви он о своей родственной душе или за примерное поведение. Лу Хань отбывает пожизненный, и это первое в их истории 'невозможно'. Хочется сбежать и обдумать все под звук разбивающихся о камни волн, только звон цепей наручников нагло тянет в реальность. Впервые за долгое время туман из его головы испарился, но это ни черта не радует заключенного. Лучше бы Минсок не приходил, лучше бы Хань не убивал, лучше бы не появлялся на свет. До этого дня его мало волновала чепуха с родственной душой, любовью, отношениями. Он одиночка — всю жизнь был таким, но в один тошнотворный день ему на голову сваливается счастье-несчастье, и это звучит странно, но он почти 'не против', почти 'за', а после единственного взгляда на улыбающегося Минсока — 'можно'. — Мы... что теперь? — и вроде как Минсок должен был озвучить это, но у Ханя крыша едет немного быстрее. — Может, к черту все это? Может, наш кто-то ошибся? — Следовательно, это будет случайностью, а мы в них не верим, — Минсок отвечает спокойно, без намека на волнение, и выглядит все так, будто они с Ханем поменялись телами. — Я в них не верю, — уточнил заключенный. — Ты можешь закрыть дверь с другой стороны и списать все на неудачное стечение обстоятельств. Мы едва знакомы, ничего друг о друге не знаем, да и к тому же у нас все равно ничего бы не вышло, согласен? Минсок? Его снова ломает от голоса Ханя, и если не вникать в суть слов, то он в полнейшем порядке. Минсок слышит свое имя во второй раз, в третий, и он больше не в силах игнорировать человека в наручниках. — Ты ведь тоже почувствовал это? Когда часы остановились, я был близок к сумасшествию, потому что твои продолжали идти. Я не ощущал прежде такого сильного желания… — Заключить в объятия? Поцеловать? Шептать всякую розовую хрень на ухо? — и Хань не прибегал к сарказму на этот раз, он действительно хочет сделать вышесказанное. Сделать с Минсоком. Между ними слишком большое расстояние, а Хань слишком ограничен в движениях, поэтому Минсок берет все на себя, хотя ему страшно почти до тошноты, но если это Лу Хань, едва знакомый ему человек, тогда ладно. Он покидает свое уже теплое кресло и обходит стол с правой стороны. Медленно, накапливая смелость с каждым вздохом, будто Хань в состоянии отказать — против природы не попрешь, да и наручники свою роль играют хорошо как никогда. Вместо желания в больших ханевых глазах Минсок видит страх, и это придает ему еще большей уверенности. Хань выглядит потерянным, Хань выглядит пятилетним мальчишкой, Хань выглядит до повышения уровня сахара в крови мило. Минсок наклоняется, и их лица теперь на одном уровне и в опасной близости, что срывает Ханю крышу повторно. — Раз уж мы суждены друг другу... — проговаривает Минсок за секунду до того как обхватывает голову Ханя и тянется своими губами к его, в конечном счете достигая цели. И это ощущение нельзя сравнить со взрывом миллиона фейерверков, потому что это самый настоящий метеоритный дождь, вид на который открывается через призму северного сияния. Это голос Ханя, только в двадцать семь раз приторней. Это губы Минсока, только в двадцать восемь раз слаще. Этим поцелуем Минсок выпрашивает шанс, просит ему довериться. Этим поцелуем Хань разрешает войти в его жизнь, просит остаться навсегда. А Минсок и рад, если с Ханем — то навсегда. 「 kiss away the difference 」 Из их жизней исчезли все прежние 'неправильно', оставив после себя место для чего-то нового, непонятного. Их отношения по-прежнему на первом уровне — закон не даст им ступить ни шага дальше. Это та опасность, которой Минсоку все время не хватало. Он отличник, заместитель президента школы и просто божий одуванчик. Его начало подташнивать от этого образа полтора года назад, но ведь отец от него в немом восторге, поэтому Мин молчит. Он молчит о Лу Хане, молчит о том, что бегает к нему трижды в неделю и целует иногда, потому что отцу эта информация ни к чему. Отец занят. У него работа, сон и Лу Хань, который съедает дневной запас нервов. Ему некогда. Некогда заметить изменения в собственном сыне. Некогда проводить с ним время, потому что его домашний кабинет завален бумажной работой, которая делает его менее похожим на психолога. А у Минсока дела идут только вверх и никак иначе. Его оценки застыли на уровне среднего, друзья испарились, а организм источен от нехватки Ханя, потому что три раза в неделю — это ничтожно мало. Они не могут делать то, чем обычно заняты обычные пары, потому что нихрена они не обычные. Не могут до трех ночи лежать в кровати, размышляя о своем будущем. Не могут готовить вместе завтраки. Они ограничены по самое не хочу. Но Минсоку этого больше чем достаточно. Минсок понимает и принимает сегодняшнее положение Ханя в обществе и ничего против этого не имеет. Потому что он убил, потому что провинился и должен понести наказание. Пускай он особенный для Мина, но для всего мира — лишь очередной убийца с безумным взглядом. Их свидания странные, но со временем вся неловкость испаряется, и Минсок больше не узнает того человека, который рассуждал о случайностях. Лу Хань — обычный человек с дерьмовым детством и нарушенной психикой, не более того. Минсок видит, как тот тянется к нему каждый раз, как смотрит, как хочет быть любимым им. Парень отмечает, что вряд ли Ханя любили прежде — по нему видно. Иногда он старается увидеть в нем безжалостного убийцу, но Хань выглядит так по-детски мило, теперь, когда они открылись друг другу. По мнению Ханя, время летит слишком быстро, и эта мысль его совсем не греет. И новости его тоже совсем не греют. Он медлит с ними неделю или две, но понимает, что скрывать это вечно у него точно не получится. Решение проблемы приходит не сразу, но лучше поздно, чем никогда. Минсок снова болтает о школе, об экзаменах в конце года. За окном холодный апрель, и школьники почти сходят с ума, бегая от одного репетитора к другому. Хань понимает, что своими же действиями намеревается разрушить будущее Мина, но лучше они потом соберут его по кусочкам вместе, чем будут продолжать строить порознь. — Мин, — прерывает его речь Лу Хань. И Минсоку становится страшно в ту же секунду, потому что он знает этот взгляд, и ничего хорошего сейчас точно не случится. — Ну, — старшеклассник откидывается на спинку кресла, прожигая взглядом ни в чем не повинные ладони, — не тяни. — Я... я долго не мог решиться, но это случится уже завтра, поэтому... — Хань, — Минсок смотрит на него все тем же прожигающим взглядом, прося не заставлять ждать. — Меня переводят, этой ночью, и я просто с ума схожу! — стучит кулаком по столу в меру возможностей, надеясь, что смотрители за дверью заняты чем-то более важным и не прислушиваются к каждому звуку. — Мин? Ты слушаешь? Да, слушает. Слушает и не понимает, что за херню он сделал в прошлой жизни. Кто-то действительно слишком жестоко с ним обошелся. Ведь это конец. Если Хань так волнуется из-за этого, то будущее место заключения не близко, совсем. На несколько секунд в воображении Минсока возник синий монитор, но это казалось ему наименьшей из его проблем. — Куда? — спрашивает Мин, устремив взгляд в никуда. — Это не важно, — спокойно отвечает Лу Хань. Настолько спокойно, что бесит. — Ты с ума сошел? — тихо произносит Минсок. — С ума сошел, Хань?! Не важно? Тебе совсем на нас плевать? На меня? Тебе нужен был человек, который будет нуждаться в тебе как в воздухе? Думаешь, это как хомяка завести? Черт! Он не думает о словах — слишком зол и растерян. Ханя, конечно, задевает сказанное им, но он не хочет усугублять ситуацию. По большей мере потому, что у него есть план. Он ждет, пока Мин хотя бы чуточку успокоится и вытрет выступившие слезы, и начинает: — Завтра в час ночи за мной приедут. Машина будет ждать снаружи несколько минут. Мне удалось связаться со своими людьми, они знают, что делать. Соберешь нужные вещи и зарезервируешь номер в ближайшем придорожном мотеле. Скажешь, что примерно в три ночи должен приехать твой друг — Кан Минён. Если начнет спрашивать, соври. Учти, что автозак выезжает из города по восточной трассе, обо всем остальном я позабочусь сам. Все понял? Понял, но нет, не понял. Хань говорит так, будто поездку в аквапарк запланировал, а не побег из тюрьмы, и это пугает. Это новое 'неправильно'. — Мне не нравится все это, — наконец говорит Минсок, пряча глаза. — Это преступление. Еще одно. При других обстоятельствах Лу Хань, наверное, улыбнулся бы, но это не день шуток и непрерывного смеха. Теперь он видит, что Минсоку тоже страшно. — Мы не сможем видеться, если я буду за несколько сотен километром отсюда. — Я не понимаю, — мотает головой Минсок. — С чего вдруг они решили перевести тебя спустя столько времени? Это бессмысленно. — Меня держали здесь только из-за сеансов с твоим отцом. Думали, что ему удастся что-то узнать или как-то помочь мне, но никаких результатов. Здесь только те, кто видится с криминальным психологом, остальных отправляют в места с более строгим режимом. Тебе не надо всего знать, — Хань делает паузу, чтобы привлечь внимание Минсока. — Просто скажи, что останешься и пройдешь со мной девять кругов ада, если понадобится. Ты сам привязал меня к себе, — заключенный ловит себя на мысли, что его глаза намокли. Он этого не планировал. — Ты стал самой важной частью моей жизни, частью меня, и я хочу знать, что это было настоящим, что мы настоящие. Минсок идет к двери за спиной Лу Ханя и зовет смотрителя, который занят чем угодно, но точно не своей работой. А Ханю почти больно. Было бы больно, не разламывайся он на части. Карточный домик. Мин идет обратно, опережая смотрителя. Он проходит мимо Ханя и поворачивает голову в его сторону. Хань плачет, по-настоящему, со слезами и комом в горле. Один его вид рвет Минсока на энное количество кусочков, но сейчас это не имеет абсолютно никакого значения. В комнате звучат два слова, одиннадцать букв. 「 I know you hate this one 」 Лу Хань продумал все. По крайней мере, он так считал. Двое мужчин, с которыми ему довелось столкнуться в прошлом, задолжали ему, поэтому не могли отказать в помощи. Они не отказали бы в любом случае, потому что совершив вместе шесть заказных убийств, вы автоматически становитесь друзьями – неписаный закон. Его забирают в 01:03, закрывают в кузове автозака, и, не спеша, едут к восточному выезду из города. Хань убеждает себя, что все пройдет идеально, что он правильно понял Минсока. Спустя двузначное число длительных минут машина напоролась на огромные неприятности — дорожные шипы. Первый пункт выполнен. Об успешном выполнении второго Хань узнать не сможет до тех пор, пока не будет выполнен третий. Он приседает у противоположной к выходу стены и закрывает уши. Ему остается только ждать. Звук взрыва раздается спустя сорок секунд, и это третий пункт. Один из мужчин кричит 'быстрее', но Хань и без него знает, что время поджимает. Он выбирается из кузова и бежит вслед за этими двумя метров двадцать. Они останавливаются возле старого автомобиля, с которым Хань хорошо знаком. Он готов кричать и танцевать победный танец, но это совсем не его стиль. — Получилось! — кричит один из мужчин, снимая маску. — Да мы же чертовы джедаи! — Если нас поймают, воспользуешься своим световым мечом, — язвит Хань, кивая на автомобиль, прося открыть его. Переодеваться на заднем сидении во время движения автомобиля, по меньшей мере, неудобно, но у Ханя нет ни малейшего желания жаловаться на что-либо. У него получилось. Получилось, мать его, сбежать из тюрьмы, поэтому все неудобства переодевания на заднем сидении — последнее, что его заботит. — Деньги в сумке, пистолет и нож в боковом — на всякий, — отзывается водитель. — Вы забрали из всех мест, что я назвал? — Из всех, — кивает человек на пассажирском сидении. — В твоем доме все еще никто не живет, поэтому обошлось без сложностей. Но, Олень, ты мог бы сообщить нам немного раньше. — Прекрати называть меня так, Ифань, — Хань закатывает глаза и отчаянно пытается побороть желание напомнить другу о том, что все еще не потерял навыки. — Куда ты теперь? — спрашивает водитель. — Они спохватятся часа через четыре, поэтому из мотеля нам надо выйти через три. Несколько часов через лес, выйдем к дороге, доберемся к Чану и пробудем там какое-то время. Он мне машину и новое имя должен. — Чанёль? Который хакер? Хань кивает. Еще какой хакер. Автомобиль останавливают у первого увиденного мотеля. Он выглядит старым, а вывеска и вовсе не светится уже. Хань берет сумку и прощается с друзьями, благодаря за помощь. Искренне, а не как обычно. Он прячет половину лица за кепкой и старается быть любезным с женщиной на ресепшене — неприятности ему не нужны. Администратор сообщает, что Ким Минсок заселился в седьмой номер и спрашивает в порядке ли его сестра (видимо, Минсок нашел, что сказать). Хань улыбается, говорит, что в порядке, и благодарит за вопрос, который задержал его еще на несколько секунд, но он ведь не будет убивать болтливую женщину лишь за то, что она оттягивает их с Минсоком встречу. Хотя такая мысль проскакивала. Он едва не переходит на бег, когда видит дверь с золотистого цвета семеркой. Дверь открыта, и это дает ему возможность устроить Мину сюрприз. Если Мин действительно там. Если это не сон. Хань застает Минсока спящим на двуспальной кровати. В одежде, при включенном телевизоре и с приоткрытым ртом. Это, наверное, лучшее зрелище в его жизни. Он кидает сумку на пол, ложится на кровать и обнимает Мина со спины. Это, наверное, лучший момент в его жизни. Минсок мог бы проспать еще как минимум часов девять, но руки Ханя сжимают грудную клетку, и сон испаряется. Это, наверное, лучший момент в жизни Минсока. — Хань? — спрашивает Минсок, не желая открывать глаза. Вместо ответа Лу Хань целует его шею, и это заливает щеки Мина краской. Это он, и он так близко, что появляется желание ущипнуть себя и проверить не сон ли это. Даже если сон, то пускай. — У нас еще есть немного времени, спи. Нам предстоит долгая дорога, — это еще одна разновидность Ханя — Хань заботливый. — Ты сам разбудил меня, — ворчит Мин. — Каюсь, согрешил. Они молчат минут восемь, но никто из них не спит. И Мин рад бы промолчать вот так всю жизнь, но в горле затаился чертов ком, и он просто не может не спросить. — Хань, — в ответ он слышит тихое бормотание. — Скольких ты... убил? — это слово совсем не вяжется у него с именем его 'родственного'. — Около двенадцати и еще шесть заказных. Почему ты спрашиваешь? Прозвучало как: «Я купил двенадцать яблок, но в пакете восемнадцать. За остальные шесть мне еще и заплатили». Больше всего волнует, что для Ханя это в порядке вещей. — Ты убьешь снова? Внутри что-то хрустнуло, если не сломалось. — Мин, — Лу Хань навис над Минсоком, пытаясь поймать его взгляд, но тот отчаянно прячет глаза, а с ними и слезы. — Я больше не буду, — им обоим хочется верить в это. — Мы уедем из страны, как только сможем, и мое прошлое станет каким-то кошмарным сном, но больше он не потревожит ни одного из нас, я обещаю. Мы купим дом в лесу или у моря, или где захочешь. У нас будет собака или кошка, или медведь — только скажи. Мы начнем все с нуля, только верь мне. Минсок ненавидит себя. Потому что сомневался в Хане, потому что не доверял ему, потому что наделал глупостей непоправимых. — Эй, — Хань вытирает слезы со щеки Мина и старается содержать свои собственные. — Ты чего? — Прости, — одними губами выговаривает Минсок и закрывает руками лицо. Ком в горле достиг максимума, и говорить стало слишком сложной задачей. — За что? — Хань волнуется. — Что ты сделал? — Хань сходит с ума. — Я не... — глотает слезы, — я не хотел, но это все так неправильно, Хань, — он, правда, старался, чтобы не заплакать как люди в фильмах, но сдерживаться больше нет сил. — Не пугай меня, — лицо Лу Ханя озаряет почти безумная улыбка и взгляд, но он держится, все еще. — Я позвонил, Хань. Они знают. Ему больше ничего слышать не надо. Хань думал, что карточный домик разрушился вчера. Оказалось, это было лишь разминкой. Внутри него небоскреб пал, какой там карточный домик. И самое худшее — или лучшее — в том, что он прощает Мина незамедлительно, потому что стал тряпкой, потому что его правила на Минсока не действуют. Хань абсолютно спокойно просит Минсока обуться, и тот его слушается, не задавая лишних вопросов. — Придется нам выйти немного раньше. Минсок едва успевает выпрямить спину, когда Хань хватает сумку и его руку и выбегает из номера. Они не замедляются даже у стойки администратора, чтобы попрощаться с болтливой женщиной. Ключ от номера летит в её сторону, но администратор успевает пригнуться. Создалось впечатление, будто ей каждый день в голову ключи кидают в полчетвертого ночи. Их сопровождает звук шагов и нередкие минсоковы 'прости' — будто это что-то исправит. Они добегают до леса, когда ко всем неприятностям добавляется еще одна. Сегодня не их день, не их ночь, возможно, не их декада. Либо погода издевается над ними, либо небо тоже плачет. Кажется, небоскреб неба тоже рушиться, потому что раскаты грома будоражат тело, а молнии превращают ночь в день. — Мин, давай быстрее, — поторапливает Хань. От его тона хочется вывернуть себя наизнанку, потому что он, Минсок, его самый близкий человек, и он предал, а Хань ведет себя так спокойно, что страшно. Но страшнее всего становится, когда они слышат лай собак. Близко, очень близко. Прямо над ними пролетает вертолет, и это крах, полнейший. Хань пытается спасти их, а Мин паникует — это тормозит, но останавливаться и в мыслях нет. Он спотыкается и падает. Чаще, чем Лу Хань, но Минсок каждый раз поднимается, не вымолвив ни слова, и продолжает бежать с еще большим упорством. У него нет права на нытье и слезы, потому что это он собственноручно разрушил их будущее. Хань заложил фундамент, а он разложил все обратно по кирпичам. Сомнение всего на секунду пробралось в его мысли, но этого было достаточно, чтобы совершить непоправимое. — Мин, там дорога, еще чуть-чуть, — подбадривает Хань, но к черту все его слова. Минсок устал, сломлен, и немного хочет умереть. У него мокрые волосы, одежда, и глаза. Он виноват, виноват и виноват. Иди к черту, Лу Хань. Совсем скоро они достигают дороги, и бежать становится сравнительно проще, но нихрена. Дышать становится тяжелее, а задыхаться — легче. Жить становится в тягость, а умереть сдается не таким уж мрачным вариантом. И Минсоку хочется этого. Всего на секунду, опять-таки, но хочется. В небе лопасти вертолета в очередной раз рассекают воздух, а со спины доносится звук полицейской сирены — это начало конца. Пара машин вырвалась вперед и перегородила дорогу, в лес бежать нет смысла — лай собак становится все громче. Из вертолета доносились еле членораздельные слова, но 'вы окружены' было слышно отчетливо. Они на прицеле у, по меньшей мере, двадцати людей — это точно не входило в план идеального побега. У Минсока нервы почти сдали, а мозг Ханя едва функционирует, потому что это самая масштабная херня в их жизни. Они игнорируют дождь и крики людей в форме, потому что, верите или нет, есть дела поважнее. — Хань, — Минсок толкает его локтем под ребра, — у тебя есть нож? — Тот слегка тормозит, но кивает. — Сделай вид, что взял меня в заложники. – Хань тормозит. – Мы ведь спасемся? Трясущиеся руки не сразу находят нож в боковом кармане сумки, не сразу решаются обхватить шею Мина, делая его живым щитом, и уж точно не сразу приставляют нож к его горлу. Одно резкое движение — и Хань не сдержит обещание. Одно движение — и больше не будет перед кем держать слово. У Ханя почти паника, если не безумие, у Ханя трясущиеся руки и слезы вперемешку с дождем, одно лишнее движение — пустяк. Слева доносится громкое 'не стрелять', но кто-то либо глухой, либо глупый, в ту же секунду нажимает на курок несколько раз подряд, и Хань не виноват, честно. Не виноват, что тело Мина поймало пули раньше него. Не виноват, что ему становится слишком тяжело удерживать его одной рукой, и Мин падает. И уж точно он не виноват в том, что тело Мина плюется кровью. Если бы им было не все равно, они могли бы лучше разглядеть лицо стрелявшего — господина Кима. Чондэ, правда, молчал. Молчал, пока Минсок не позвонил ему и попросил позаботиться об отце. Он не думал, что его друг детства зайдет так далеко ради убийцы. Какого-то убийцы. Все происходит в считанные секунды, но Ханю они кажутся мучительными часами, потому что, черт возьми, это же Мин. Его Мин, который уже точно не окончит школу, с которым они не купят дом ни в лесу, ни у моря, с которым они не заведут медведя. Белого. Если Минсок хотел белого, то белого. Да они могли бы жить в доме президента, если бы только Мин захотел! На Аляске или на Луне — какая теперь разница?! У них этого больше не будет. Нихрена у них не было и не будет. У Ханя одежда в крови и любовь на руках умирает. У Ханя череп на части раскалывается, и прошлое перед глазами бежит. У Ханя 'фенита ля комедия' и нож в пяти сантиметрах от руки. Кому-то снится кошмар, и главные роли у них. Это не тот фильм ужасов, в котором главные герои побеждают монстра или убийцу. Это гребанное 'Райское озеро': казалось, спасение близко — осталось лишь добежать, но счастливого конца не будет. Хэппи-энд — роскошь, и цена за неё слишком далека от реальных чисел. Кровь продолжает покидать тело Минсока, но за последние несколько секунд это становится такой повседневной вещью, что его начинают заботить мелочи. — Хань, — ему больно говорить, невыносимо больно и сложно, потому что вкус крови и избыток её во рту не самая лучшая комбинация, — лисенка, — Минсок улыбается из последних сил, чтобы не выглядеть жалким. Напрасно — он жалкий. — Я хотел лисенка. И дом в твоем родном городе. И нас. Больше всего. — Я куплю тебе двоих, если ты продержишься, — Хань тоже улыбается, измазывая волосы Мина его же кровью. И зря — они жалкие. Парочка жалких неудачников, всего-то. Минсок снова пытается улыбнуться, но сил не хватает катастрофически. Жизнь вытекает из него вместе с кровью, и Хань это чувствует. У него внутри один за другим рушатся небоскребы, а нули на запястье чернеют. Почему Минсок получил две, а его едва ли одной задело? На такие вопросы всегда был один универсальный ответ. Потому что. Нож смотрит на Ханя сквозь капли дождя, а тот на него — сквозь крик, боль и слезы, но все же они отчетливо друг друга видят. Ведь ему незачем больше жить, так? Он сделает миру услугу, сделает себе услугу. Лу Хань счел это одним из своих лучших поступков, мир счел бы это самоубийством. Он не раз думал об этом. В обычный день ему понадобилось бы немало смелости и отчаяния, но лишь дурак сочтет этот день обычным для Ханя. Семнадцатое апреля. Было всем. Стало ничем. Семнадцатое апреля. День последнего преступления Лу Ханя. Если бы у него было больше времени, то нож обошелся бы с его шеей нежнее. Но господин Ким будет здесь через три секунды, а Хань хочет уйти до его прихода. Хочет уйти, увидев Минсока последним. Кровь, а следовательно и жизнь, покидает тело со скоростью света. Или ему просто нравится так думать. Дождь исчезает, шум вертолета исчезает, а люди в форме — подавно. Его тело падает рядом с бездыханным телом Мина, и это она — это идеальная смерть. Выпуская наружу последние литры крови, Хань думает о двух вещах: 'Ты нашел меня в этой жизни. Обещаю, я найду тебя в нашей следующей'. 'Я куплю тебе лисенка. Может, двух'.