Осколки

Небо Адриатики казалось мирным. Невыносимо мирным оттуда, снизу, практически из-под волн, неторопливо захлёстывающих лицо, назойливо лезущих в нос, рот, глотку, вытесняющих саму кровь из воспалённых, натужно расширенных сосудов. И Зоро вдохнул синюю синь, вместо той голубой дряни, что нависла всего в одном взмахе сломанных ныне крыльев, протолкнул разъедающую солью жидкость, выполаскивая из бренного тела несусветную дурь, до самого последнего сомнения. «Жив!» — эта мысль пронзила до самых пяток трусливой дрожью, заставляя корчиться от счастья, подниматься со дна, отплёвываться побратавшимся морем и ползти к виднеющимся вдали обломкам гидроплана. Чужого. Чтобы добить «этого ёбанного блондина», если тот не откинул копыта от удара или не захлебнулся в пучине. «Враг. Он враг!» — Зоро повторял привычную молитву, подтаскивая за собой отказавшую ногу. «Добить. Это милосердно!» — он с трудом перевернул намокшее тело, отвёл прилипшую чёлку с лица, забыть которое, видимо, не сможет и в аду. «Нежилец. Всё равно нежилец», — подрагивающие пальцы упорно выковыривали раздавленную сырую сигарету из разбитого в кровь рта и на какой-то хрен прятали в наполненный водой карман куртки. «Чёртова завитушка! Даже сдохнуть сам не можешь!» — Зоро хрипел сорванным голосом, из последних сил волоча неподвижное тело к маленькому, явно необитаемому островку. Валился с ног сам, поминутно оглядывался на знакомое лицо, сравнимое по цвету с наседающим морем, шипел от боли в правой стопе и где-то между лопаток — видно, приложило и его страстным поцелуем об родную землю, — истово стучал по чужой холодной спине, кляня всех святых поимённо и скопом, принимал, как манну небесную, сипы, прогорклую воду, песок и даже сдавленные ругательства из раздышавшейся его усилиями тощей груди. Небо Адриатики казалось мирным, чертовски мирным оттуда, снизу, с остывшего под их телами песка, испачканного кровью, слизью и бранью. — Зачем вытащил, маримо? Головой ударился? — Заткнись, Завитушка! Завтра добью! — Завтра у тебя не будет и шанса! — А куда ты денешься? Гидропланы в хлам. — Чёрт! Угораздило же застрять здесь с тобой. И сигареты отсырели! В сведённых животах тоскливо урчало, в воспалённых глазах плескалась тьма, руки тянулись на срывающиеся голоса, едва касались друг друга и стыдливо ретировались. Ничья. В воздухе, воде и на земле, если, конечно, эту рыхлую безжизненную груду песка, затерянную среди бездонной сини, можно назвать землёй. Ничья. Неизменная, проклятая, вроде, зряшная. Нужная, как крылья, обоим. Им не признаться: ни вслух, ни в тайных снах — победа нужна лишь главным чинам, не им. В обманчиво мирном небе Адриатики победе нынче цена смерть. Слишком дорого, кажется Зоро, даже для врага. Слишком низко, думает Санджи, даже ради Родины. Тяжёлое мутное небо Адриатики расцветает далёкими зарницами — уже завтра оно ударит осколочными по тонким, пунктирным, линиям жизни сцепившихся жадно ладоней.