Осколки

Радикализм — стремление, склонность к решительным мерам, к крайним решениям.

Радикальный гетеросексуал. Ключевое слово — радикальный. Санджи затянулся, проталкивая никотин глубже — в самое гнилое чрево своих фантазий. И там — в глубине, — и здесь в этом грёбанном мире был только он, Ророноа Зоро. Бесстрастный командир для парней, безжалостный боевик для Босса, последняя мразь для общества, охуенный мачо для тёлок и радикальный гетеросексуал для всего мира. Санджи выбросил бычок и тут же взял новую сигарету в рот. Раз уж больше нечего. Стоны и крики вокруг становились все громче — бригада развлекалась после удачного налёта. Алкоголь и шлюхи. Шлюхи и алкоголь. Тошно даже смотреть, но уйти нельзя. Бригада отдыхает вместе, так же, как и работает. Отступившие от негласных, но железных правил долго не живут — аксиома. Он прикрыл было глаза, но знакомый до дрожи голос вдруг окликнул. Блядь, до чего же охуенный торс — исчерченный шрамами, словно карта сокровищ, блестящий от пота монолит мышц. Санджи многое отдал, лишь бы прикоснуться к нему, обвести кончиками пальцев изломанные линии, зализать неровные стыки, сжать губами тёмные соски — вырвать в награду хоть учащённое дыхание. Но даже его жизни недостаточно, чтобы уплатить за такое. Остаётся лишь жадно впитывать глазами, как сильные руки сжимают широкие бёдра очередной шлюхи, насаживая ту на член, как выдыхает он сквозь зубы рычащий стон, как стекает по виску капля пота. Лишь бы не заметил. Лишь бы не понял. — Эй, Завитушка! Твоя очередь, — бригадир небрежно скинул с себя девку, застегнул ширинку и приложился к бутылке виски. — Чего застыл? Трахни её уже. Блядь, а ведь и, правда, стоит — выпирает до боли — только не на грудь четвёртого размера. На его расслабленно откинувшуюся на спинку дивана накачанную фигуру, на короткий ёжик раздражающих зелёных волос, на тонкие губы, охватывающие горло бутылки. Да, даже на подозрительный взгляд суженных в раздражении глаз. Санджи осталось лишь молча кивнуть и нетвёрдой походкой приблизиться. Шлюха тут же подобралась ближе и присосалась кровавым от размазанной помады ртом. Бригадир смотрел — настороженно и даже зло. Санджи и сам не мог отвести взгляда, лишь вцепился в растрёпанные кудри, вгоняя член глубже в глотку. Как будто в его глотку. Стон — натужный, хриплый — вырвался сквозь вязкую слюну — внутри что-то дёрнулось и оборвалось, тугая струя спермы ударила в горло. Блядь, нельзя же так смотреть — голодно. Ведь убьёт — пристрелит, не отрываясь от бутылки. Санджи прикрыл глаза, тлеющая сигарета выпала из рвано хватающего воздух рта, дрожь продолжала сотрясать тело. Член снова распирало взбесившейся кровью и он не нашёл лучшего выхода, чем вновь засунуть его в тёплый слюнявый рот очередной девчонки. — Извини, — за этот год Санджи так и не смог избавиться от впитанного в детстве джентльменства и продолжал шокировать местных шлюх вежливым и внимательным обращением. Вот и сейчас девчонка в изумлении вытаращила густо накрашенные глаза и, даже не вытерев спермы с лица, поспешила убраться подальше от странного бандита. — И всё-таки Санджи слишком похож на пидораса! — из трясущихся рук едва не выпала зажигалка, густой комок отчаяния перекрыл горло, сердце гулко ударялось, увеличивая амплитуду с каждым едким словом. — Больно чистенький он. И слишком вежливый. Даже перед шлюхами расшаркивается. Неужели вам не кажется это странным, Босс? Грубый гогот заполонил всё пространство, лишая воздух и того мизерного количества кислорода, что поддерживал жизнь. Зажигалка всё же выскользнула из влажных пальцев и, побряцав по доскам, остановилась прямо перед Зоро. — Когда кажется — я стреляю, — бригадир уверенным движением отправил зажигалку в обратный путь и, сверкнув презрительно зелёными глазами, пошёл к выходу. — А ты, Спандам, зря словами не кидайся — может и отскочить.

***

Радикал… Ророноа Зоро был радикалом во многих вещах и именно в этом состояла проблема Санджи. Потому что Санджи и, правда, был той самой, нетрадиционной, ориентации, которая в этой бригаде стоила жизни. За что он, Зоро, так ненавидел их, геев, никто из живых не знал. А из мёртвых не мог рассказать, но стойкие слухи о методах перевоспитания — залитый в прямую кишку бетон или засунутая в очко граната — не давали ни единого шанса усомниться в смертельном исходе. Первое время Санджи в подобные сплетни не верил — слишком быстро и точно убивал бригадир цель, не опускаясь до пыток и мучения своих жертв, чем забавлялась почти половина подчинённых. Пока не увидел невозмутимого обычно командира взбешённым. Тот безумный взгляд, оскаленный рот, ненависть, бьющая через поры от одного лишь случайного касания подпившего танцора в стрип баре невозможно забыть. Тогда Санджи понял — Зоро убьёт. При малейшем сомнении пристрелит как чумного пса. Но не это было главной проблемой Санджи. Можно было уйти в другую бригаду или даже вовсе не связываться с бандитами и вести жизнь добропорядочного гея — когда-то у него была и приличная работа, и нежный, внимательный любовник. А ещё скука — вязкая, тягучая, останавливающая ход и сердца, и времени, высасывающая цвета из окружающего мира и силы из него самого. Всё это он безоглядно променял на кровь, грязь, страх и боль, раскрашивающие жизнь каждого из бригады в красно-чёрные цвета. Бонусом были короткие отрывистые приказы, взводящим до дрожи голосом, презрительный или насмешливый взгляд зелёных глаз, вид обнажённого, исчерченного шрамами торса и безумный драйв от совместного выполнения заданий. И пусть после каждой операции Санджи в пору было биться головой об стену, взвывая от нестерпимого желания прикоснуться к нему — стереть кровь, обработать раны, вдохнуть запах смерти и боли. Вместо этого он выцеживал сквозь сжатые зубы все ругательства, что мог припомнить и затыкал рот сигаретами. Раздирал костяшки рук о стену, чтобы отвлечься и не выдать себя. Закрывал глаза, пряча голодный взгляд, сгорал в бреду неуёмной похоти, удерживая её глубоко внутри себя. Не то чтобы Санджи так сильно хотел жить, скорее не хотел оставлять спину любимого неприкрытой. Любимый… Никогда он не посмеет назвать так кого-то в этой жизни. Губы склеены намертво вязкой, горькой слюной, горло пережато отчаянием, в груди опустело, лишь тупо бьётся отравленная желанием кровь о стенки сосудов — девяносто, сто двадцать, шестьдесят…

***

Тускло. Серая пелена безысходности застила глаза и поглотила душу. Пальцы — противно влажные — соскальзывали с курка, часы в груди ровно и бесстрастно отсчитывали последние минуты — осталось лишь выбрать в чей висок упереться дулом. — Ну, же… Я никому не покажу это милое фото! Просто дай мне трахнуть тебя, — в ухе плескалась ядовитая патока, липкие ручонки шарили под одеждой, оглаживая, ощупывая тощую грудь, напряжённый живот, холодные ягодицы, вялый член — тошнота накатывала волнами, злополучная улика подрагивала в руке Санджи. Это должно было случиться. Рано или поздно, но неминуемо кто-то должен был добыть доказательства его неправильной ориентации. Санджи думал, что готов к этому — готов распрощаться с жизнью и Зоро, но, видимо, слишком сильно поверил в собственную ложь. Он не хотел умирать. Только не сейчас, только не так. Резкий звук выстрела заставил вздрогнуть — тёплая кровь брызнула на лицо, глаза Спандама блеснули пустыми стекляшками. Его рот беззвучно шевельнулся прежде, чем безвольное тело навалилось на Санджи. Грудь разрывало беспорядочными толчками, из ослабших пальцев вырвалась фотография и с тихим шелестом приземлилась перед запылёнными берцами с порванным шнурком справа. Санджи нервно сглотнул — на этих ботинках он знал каждую царапину, каждый залом, ведь их носил Зоро. Пальцы в кармане, наконец, разжались, отпуская нагретую сталь — в бригадира он не выстрелит. Никогда. Глаза медленно поднялись, чтобы встретиться с убийственным взглядом — в последний раз. Жёсткая линия губ не дрогнула даже в презрительной усмешке, карающая рука взвела курок, но даже за дулом пистолета Зоро казался охренительно сексуальным — Санджи знал, что не закроет глаз до самого конца. Холодный ствол резко вошёл в его глотку, перекрыв доступ воздуху, вызывая болезненный судорожный спазм в желудке. Зоро всматривался в расширенные подрагивающие зрачки, сминая гладкую бумагу в руке, едва сдерживаясь, чтобы не нажать на курок. Но что-то глубоко внутри сжималось в безумной боли и он с остервенением задвигал сталью в слюнявом рту, ударяя по зубам, царапая щёки, вслушиваясь в сдавленные хрипы раскрасневшегося парня. — Ещё раз увижу что-то такое, — он затряс смятой до неузнаваемости фотографией прямо перед глазами ошарашенного Санджи, — и я засуну свой ствол в твою задницу, разворочу все кишки на хрен и затолкаю в твой грёбанный рот! Ты понял?! Санджи, захлёбываясь кровавой слюной, вытягивая шею, чтобы не задохнуться, смог лишь промычать в ответ. Когда Зоро так же резко убрал пистолет, рухнул на пол, хватая широко открытым, саднящим ртом воздух. Он откашливался ещё долго, борясь с тошнотой, и даже не заметил, как остался в компании одного лишь трупа. Трясущиеся руки нащупали заветные сигареты, но прикурить он смог лишь с пятого раза. Никотин ринулся по привычному маршруту — лёгкие, кровь, мозг — принося приятное отупение, успокаивая барабанную дробь в груди и пальцах. Губы самовольно расплылись в глупой улыбке — до болезненных трещин в уголках. Довольно и одного шанса.

***

Огонь весело потрескивал, сжирая последнюю улыбку прежнего Санджи, того самого, ухоженного блондина с прекрасными манерами — пальцы жгло, но он не отпускал обугливающейся на глазах фотографии. Он огляделся напоследок, перешагнул тело бывшего любовника и, прикурив последнюю в пачке сигарету, покинул разорённую квартиру. Непогашенная спичка упала в едко пахнущую лужу — языки пламени разбежались по комнате, будто непослушные сорванцы, жадно поглощая всё, что встретилось на пути. Санджи неторопливо спустился по лестнице — из окна повалил сизый дым, раздались громкие крики и визги. Он умер для этого мира — замёл все следы, уничтожил доказательства прошлой жизни. Не то, чтобы Санджи был против ствола Зоро в собственной заднице, только ведь тот и, правда, выстрелит, сука…