Миша

Ладонь мягко прошлась по металлу, оставив на коже труху краски и ржавчину. Миша растёр их по пальцам, посмотрел на табличку. «Остановка первого вагона». Он знал эту надпись до самой последней трещинки. Знал этот вокзал и эти рельсы, на которые в очередной раз сел и привычным жестом погладил холодный металл. - Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… - прошептал Миша, едва уловимо улыбаясь. Это место когда-то стало их любимым. Мише было всего десять, и он совершенно не понимал, почему Вовка в свои четырнадцать постоянно с ним носится. Завязывает шнурки, помогает с уроками, гуляет, провожает до художественной школы и встречает. Всё это вместо того, чтобы клеить девчонок, пить пиво за гаражами и смотреть боевики. У Вовы, конечно, было время для всего этого, но и для Миши оно тоже всегда было. Они жили в квартирах напротив. Их матери быстро нашли общий язык. Миша настороженно смотрел на взрослого, по его меркам, парня и был уверен, что они не подружатся, несмотря на все заверения обеих мам. Вова же улыбался и ерошил ему волосы. И только ему через два месяца Миша позволил называть себя «мелким», другим это строго запрещалось. Вовка стал ему старшим братом. Защищал, показывал некоторые приёмы айкидо, которым серьёзно занимался, всегда помогал. А Мишка его слушался. В некоторых случаях только его. Особенно в пятнадцать лет, когда у него проснулся бунтарский дух. Он рисовал граффити на стенах домов, пропадал где-то до утра, делал всё наперекор. А когда Вова уехал на какой-то семинар от института, то Мишка стал совершенно неподконтролен. По возвращении недовольный Володя направился к нему сразу с поезда. Он долго разговаривал с Мишкой, не убеждал и не отчитывал, просто говорил и слушал протесты, а потом обнял. Миша до сих пор помнил, как отчаянно прижимался к нему, как Вова крепко обнимал его. – Давай, приходи в себя, мелкий, – сказал Вовка, отстранившись. – Не расстраивай меня и родных. Ты же умный. Миша такого ни от кого не слышал. Его только ругали и поучали, ему что-то навязывали и совершенно не пытались понять. Вова же выслушал, понял и только попросил. Мишке не хотелось его расстраивать, очень не хотелось. В десятом классе Мишка взялся за ум и завязал с бунтами. А Вова показал ему на вокзале это место – остановку первого вагона. Не было в нём ничего особенного или удивительного. Но когда Миша смотрел на пути в закатном свете, на две полоски рельс, где-то там, очень далеко сливающихся в единую, он чувствовал бесконечность. Вова стоял рядом и улыбался. Мишка помнил эту улыбку, мечтательную и задумчивую. И фоном к ней были перестук колёс поездов, сигналы, неразборчивое объявление прибытий-отправлений и лёгкий ветер. Такие молчаливые минуты на двоих Мишка всегда помнил очень чётко. И ласковый и тёплый Вовин взгляд. Эти пути стали их местом. Здесь Миша готовился к выпускным и вступительным экзаменам, а Вова читал какие-то лекции, здесь они разговаривали, здесь делились, как Мишке казалось, самыми сокровенными тайнами. И он по-прежнему не очень понимал, почему Вова с ним возится, ему же двадцать один. Но вместе с тем осознавал, что не хочет Володю никуда от себя отпускать, что ревнует к любому телефонному звонку, к тем, кому Вова улыбается, к тем, с кем проводит вечера и ночи, если не с Мишкой. Ведь с кем-то он их обязательно проводит. И это злило особенно. Когда Миша начинал представлять, как Вовины руки гладят какую-нибудь девчонку, как его губы целуют её, как она под ним стонет… Это доводило до пика его самого. Мишке было стыдно, он никому не говорил об этом, старался сам справиться и избавиться от этих фантазий. Но всё равно подолгу задерживал взгляд на Володе, хотя и так знал каждую его улыбку и интонацию – ему хотелось знать больше. А потом Мишке исполнилось восемнадцать, и этот день перевернул всю его жизнь. Поначалу он ещё делал вид, что был пьян и ничего не помнит, только находиться с Вовой рядом стало мучительно больно. Прояснилось всё тоже под табличкой «остановка первого вагона». – Мишка, стой, опять шнурок развязался. Грохнешься на пути, лоб разобьёшь, мне голову открутят, – Вова опустился перед ним на колено, в очередной раз завязывал шнурки. А Мишка стоял, смотрел на него и вспоминал, где были Володины губы в ночь его совершеннолетия, его руки, что они делали, как, и как Мишке от этого было хорошо. – Не открутят, – севшим голосом отозвался он. – Да как же! Помнишь, в шестом классе я не уследил за тобой, а ты с велосипеда навернулся? – Помню, конечно. Моя память меня никогда не подводит! – Никогда? – Вова резко поднял голову, посмотрел на Мишу, погладил голень. – Никогда… – Не подводит? – Не подводит… – Тебе говорили, что врать некрасиво? – Володя уже поднялся, теперь его ладони мягко поглаживали бока Мишки, а тот не решался ни сказать что-то, ни сделать, но ему жуть как было хорошо! – Ты плохо научил, – наконец, улыбнулся он. – У меня ещё полно времени научить тебя. Да? – Да. Миша обнял его, вжался носом в плечо, стиснул рукава рубашки, готовый разорваться от переполнявший радости. И через минуту смотрел на сходившиеся в единый путь рельсы уже поверх плеча Вовы, бережно его обнимающего. Тогда Мишка верил, что это навсегда, что параллельные слились в одну линию и больше никогда не разойдутся. Пусть и хранилось всё в тайне, но это было самое восхитительное время. Вова учил его. И Мишке нравились все его уроки: начиная от матанализа, заканчивая постелью. Постель - особенно. Он любил всё: и готовку по выходным, и рыбалку, и походы в тир, и тихие разговоры на кухне, и выбор каких-то домашних мелочей в магазине. Любил бы ещё больше, если бы знал, что всё закончится. В то лето родители отправили его отдыхать в Турцию. Мишка сопротивлялся, возмущался, но Вова со своей ласковой улыбкой убедил. Помимо улыбки были, конечно, и горячая ночь, и жаркий шёпот: – Представляю, как ты соскучишься за две недели, как накинешься на меня с порога, как мы… С тобой… Прямо в коридоре… Мишка хотел так соскучиться, хотел наброситься, вымотать до полного изнеможения. И уехал. И лучше бы не возвращался. Так Миша думал и сейчас, сидя на одной рельсе, кидая камешки на другую. Камень глухо звенел, ударяясь о металл. Память никогда его не подводила, он всегда этим гордился. Но тот день почти не помнил. День, когда вернулся. Почти не помнил, как мать его удерживала, как пыталась что-то сказать, но он ни черта не слышал после фразы: «Миш, Вова… Его нет больше». Почти не помнил, как его не хотели пускать в квартиру, как отпихивали и оттаскивали. Почти не помнил, как сидел на этих путях и пытался осознать, что Вова не опаздывает и не придёт. А похороны помнил отчётливо, потому что не понимал, откуда у Вовы в знакомых эти солидные, взрослые мужчины, приехавшие на дорогих машинах, откуда они знают Мишу и жмут ему руку с сочувствующим взглядом. Не представлял, сколько всего скрывал Володя, но никто ему этого не расскажет. Он смотрел, как на гроб падают горсти земли, и не мог сдвинуться с места. Толком и не знал, куда ему идти, зачем. Из транса вырвал тихий голос: – Так ты и есть Миша. Он посмотрел на остановившегося рядом мужчину, практически не видя его, кивнул. – Я. – Вот. Он просил передать, если что-то... Держи. Миша взял протягиваемый свёрток, ещё раз кивнул. – Крепись. Живи дальше. И мужчина ушёл, оставив Мишку смотреть, как засыпают гроб. Миша развернул свёрток, прислонившись спиной к столбу с табличкой «остановка первого вагона». Там были деньги, много денег и тетрадный лист, на котором аккуратным Вовиным почерком было выведено: «Прости, Миша». Этого хватило, чтобы Мишка, наконец, сорвался, съехал по столбу на шпалы, уронил свёрток, разбивал костяшки о камни, плакал и отчаянно ненавидел тех, кто отнял самое дорогое. – Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, – шептал Миша, глядя на небо, – ехал поезд запоздалый… Он больше не был на кладбище, каждый год он приходил сюда, на рельсы, сидел и вспоминал. Миша ушёл далеко за полночь, сел на заднее сидение своего «Мерседеса» и тихо сказал: – Домой, Рома. – Да, Михаил Николаевич. Миша смотрел в окно на то, как исчезает из виду здание вокзала, и думал, каким бы сейчас был Володя. Ему было бы тридцать пять, он был бы взрослым и солидным, как те мужчины на его похоронах, как выглядит теперь сам Миша, который, впрочем, все так же верит, что к горизонту рельсы сливаются в единый путь.