Undisclosed Desire. WOAS.

— Снова чай?.. — Генри Джекилл не любит чай, но у Виктора какой-то безумный пунктик на этот счет. Чай для него — единственное утешение, волшебная панацея ото всех неудач и провалов, которые преследуют их обоих с завидным постоянством. У Генри тоже есть свой безумный пунктик — он высок, худощав и бледен, подвержен фатализму и хандре, имеет труднопроизносимую фамилию Франкенштейн и тащит самого Генри куда-то вниз, туда, где может скрываться Ад, наверное. — Твой совсем остыл, позволь, я заменю его, — Виктор тянет руку к нетронутой чашке, и Генри машинально перехватывает его запястье: прикосновения не обязательны, но для него являются болезненной необходимостью. — Оставь, мой друг, я куда охотнее хлебнул бы сейчас крови доктора Картрайта, чем твоего терпкого полынного пойла, — качает головой Джекилл, глядя на Виктора снизу вверх и отмечая, что сегодня тени под глазами Виктора сделались еще темнее. Да спит ли он вообще по ночам?.. Впрочем, Генри и сам нынче плохо спит — одержимости выматывают морально, но при этом странным образом придают сил физических. — Здесь полыни совсем немного… Я даже не был уверен, что ты распробуешь привкус, — рассеянно улыбается Виктор и только сейчас замечает, что пальцы Генри все еще касаются его запястья. — Картрайт вновь высмеял тебя при всей аудитории, — это даже не вопрос, Виктор знает Картрайта слишком хорошо, поскольку выступает в роли его насмешек столь же часто, как и сам Генри. — Ну, тебя же не было, — пытается отшутится Генри, его пальцы наконец соскальзывают с запястья Виктора и Франкенштейн едва слышно вздыхает: кто знает, может и для него прикосновения куда важнее этого глупого чая. — Кстати, где ты пропадал, Виктор? — Я должен был осмотреть помещение, для лаборатории, помнишь? — несколько оживляется Франкенштейн, и его взгляд вспыхивает: у Генри каждый раз захватывает дух, когда обычно вялый Виктор принимается рассказывать о своих грандиозных планах. — Значит, ты все же рискнешь? — щурится он. — Но где же ты возьмешь тело? — Нынче в городе по сходной цене можно найти не только полынь, но и свежего мертвеца, — усмешка Виктора и горька, и зловеща одновременно. — О, нет, Генри, не смотри так осуждающе! Думаешь, я монстр? — Ты не монстр, Виктор, ты просто сумасшедший ученый, — качает головой Джекилл, его губы медленно раздвигаются в почти хищной улыбке, которая заставляет Франкенштейна смущенно потупить взгляд: — Из нас двоих монстром звать следует меня, и я знаю это так же хорошо, как-то, что мое имя — Генри Джекилл. — Ты забыл добавить: лорд Хайд, — тихо, совсем тихо говорит Виктор, поднимая взгляд на Джекилла, и лихорадочный блеск в его глазах уже совсем иного толка. — Лорд Хайд непременно вернется, Виктор, — обещает Генри враз охрипшим голосом. — Возможно, уже сегодня… Новая сыворотка уже готова. Я готов испробовать ее прямо сейчас, если ты… Если только ты… — Я запру нашу дверь, — мягко отзывается на незаконченную фразу Виктор и незамедлительно выполняет обещанное. Зимние ночи в общежитии университета Оксфорда холодные и долгие, и горячего полынного чая никогда не хватает для того, чтобы согреться как следует — как и дров в камине. У лорда Хайда теплые губы и большие, нетерпеливые ладони — под ними бледная кожа Виктора розовеет, кровь быстрее бежит по жилам. Генри проводит эксперименты над самим собой — его сыворотка превращает Джекилла в Хайда, и Виктор и его чай свято хранят эту тайну в обмен на тепло и то, что они называют «дружба». То, что между ними, нельзя обсуждать вслух, даже друг с другом. Когда-нибудь это закончится — они оба знают это, и даже готовы к этому. Но не теперь — теперь еще слишком рано думать об этом…