Под прицелом: Аукцион

Мы на многое готовы ради власти над людьми, деньгами, городами и странами. Кто-то способен предать, кто-то солгать, а кто-то убить и идти по головам до тех пор, пока не добьется своего, при этом не осознавая, сколько страданий причинил другим ради собственного обогащения. Каждый решает сам, как ему добиваться славы: идти с ложью по жизни или честно работать. Но жить, скрывая правду, и иметь поддельную репутацию — так себе успех, к тому же плата слишком высока. Ты известен, но обречен на душевное одиночество… Мы гонимся за властью, но бежим от ответственности. Мы рвемся от запретов, а попав на свободу, жалеем, что вырвались. Мы приручаем людей, а потом бросаем их на произвол судьбы. Мы хотим быть выше других, управлять разумом и сердцем человека, но мы не можем управлять душами или распоряжаться жизнями. У нас нет на это права, несмотря на то, что некоторые все еще слепо верят, будто за деньги можно купить все, а источник надоедливой проблемы стирается с лица земли одним нажатием курка… Обо всем этом мне известно не понаслышке. И поверьте, я не пожелаю пройти этот путь никому…

***

В тот вечер на улице шел проливной дождь, а гром гремел так, что мне казалось, будто сама крыша дома трясется под его тяжестью. Деревья шатало в разные стороны, словно кто-то собрал все ветра в один поток и направил в наш городок, а в небе играли линии от молний, ярких и пугающих, то и дело заставляя меня бояться любого блика от предметов, напоминающего страшного монстра из сказок, что мне читала мама когда-то перед сном, чтобы я не убегал из дома вечером или ночью. И я не ходил, а закрывался под одеялом и всегда ложился спать вовремя, но скорее не из-за самих сказок, а веры во всякую нечисть, на чем постоянно играла моя детская фантазия. В этот вечер к нам в дом пришел какой-то незнакомый мне мужчина с довольно солидной и серьезной внешностью, вот только глаза его странно и хитро бегали из стороны в сторону, а руки исследовали, видимо, бездонное пространство карманов его брюк. Тогда отец, явно не обрадовавшись гостю и сказав мне забрать пятимесячную сестру, отправил меня в комнату, чтобы мы не выходили оттуда, пока он не придет. А часы тем временем тикали… Папу в ярости я тогда очень боялся, поэтому какое-то врем терпел, но, как оказалось, грома и черных теней мое воображение не терпело больше, и, проверив, что сестренка спит в кроватке со странными причудливыми фигурками, висящими прямо над изголовьем, я взял в руки оранжевого плюшевого лисенка для уверенности, который был моим спутником и охранником сна аж с четырех лет, и вышел из комнаты, тут же прислушавшись. У нас в те далекие времена была двухэтажная вилла на одной из прославленных не лучшим образом улиц Амстердама, где звукоизоляцию сделали, честно говоря, не по уму, если она вообще там ночевала, поэтому некоторые слова из диалогов можно было услышать со второго этажа, но в этот раз я не слышал ничего. Подумав, что странный гость ушел, я тихо спустился по лестнице вниз и, стараясь не шуметь босыми ногами, направился в сторону гостиной, где отец обычно курил сигары, смотря то на стол, то на телевизор, и читал новости в газетах с заинтересованным взглядом. Может, из-за его пристрастий моя одежда иногда пахла дымом, а неловкие моменты молчания заполнялись цитатами или новостями из ежедневной прессы. Подойдя к повороту, отделявшему меня от комнаты, я услышал голос отца, что говорил отрывистыми фразами с собеседником, которого я наверняка видел ранее. Мне были присущи наблюдательность и умение обращать внимание на какие-то мелкие детали, поэтому я изучил поведение каждого человека, с которым был знаком достаточно близко, вплоть до учительницы, что приходила к нам домой, чтобы заниматься со мной математикой и чтением. Именно поэтому мне было известно, что чаще всего односложные ответы папы и резкий тон не несут в себе ничего хорошего. Тогда я на свой страх и риск выглянул из темного коридора, чтобы посмотреть только одним глазом… Но мне даже в голову не приходила мысль, что эта ошибка перевернет мой взгляд на многое с ног на голову за несколько секунд… Незнакомец держал в руке за спиной нож, а папа стоял напротив него с таким лицом, будто был готов броситься на него в любую секунду, если тот сдвинется с места. Но я был слишком глуп, чтобы поскорее убежать оттуда. Мной овладел такой страх, что я чуть сразу не набросился на него с криками. Боли от потери матери мне хватало более, чем достаточно, и мне меньше всего хотелось терять единственного человека, который на тот момент любил меня, поэтому я не мог просто стоять за этим чертовым углом и наблюдать со стороны. Это качество прошло со мной путь длинною в несколько лет, понемногу трансформируясь и подстраиваясь под мой возраст, и теперь, к счастью или к сожалению, не позволяет мне проходить мимо тех, кто оказался не в лучшем положении по самым разным причинам. С делами отца все понятно, но если я мог — помогал. И первые, пусть, совсем ничего не значащие шаги к этому были сделаны именно в детстве… — Папа! — крикнул я от испуга, выбежав из-за угла. Для них обоих мое появление стало неожиданным, только в глазах отца проскользнул страх, а незнакомец, не раздумывая, обернулся ко мне лицом и, увидев какую-то неизвестную мне тогда возможность, направился ко мне с этим огромным ножом, в котором я вскоре узнал семейную ценность. Это был нож с блестящим лезвием и отполированной прозрачной рукояткой, внутри которой виднелись драгоценные камни. На мужчине был очень даже неплохой костюм, а легкая щетина и гадкая ухмылка украсили его физиономию, из-за которых мое лицо искривилось в непонятной эмоции. В любом случае ничего хорошего это не предвещало. В сочетании с высоким ростом он выглядел довольно устрашающе. Может, мне показалось, будто странный гость был большой, из-за моего маленького роста, но важно было лишь то, что от этого я испугался еще больше. Я хоть и был не настолько умен, чтобы оценить обстановку по-взрослому, но даже дурак бы додумался, что если я побегу, то он успеет догнать меня до того, как отец настигнет мужчину, поэтому я встал в оцепенении, как вкопанный, не зная, двигаться назад или продолжать стоять на месте. Я знал одно: это был явно не папин давний друг, который случайно заглянул на чай с ликером, пряча за спиной почти что тесак. — Не трогай его! — угрожающе крикнул отец, всем телом подаваясь в мою сторону, но от этого неизвестный гость только ускорился, глядя, как я уже пятюсь назад, держа в руках перед собой мягкую игрушку… Только вот через два шага я понял, что уперся в стену, и тогда этот незнакомец перешел на бег… К сожалению, это стало его ошибкой. Последней ошибкой… Я зажмурил глаза, поэтому не видел ничего, что происходило дальше. Может, оно и к лучшему… Я слышал лишь выстрел, стон, падение и тишину, гробовую, которая не давала мне покоя. Не знаю, сколько мне пришлось так стоять, но это затянувшееся молчание творило с моей фантазией что-то невообразимое. Я боялся даже убрать ладони от лица, но ясно было одно: этого человека уже не было в живых. Меня не заботило, кто он, зачем пришел. Я просто хотел понять, почему он набросился на меня и почему отец убил его. И узнать ответы на эти вопросы мне было суждено раньше, чем я думал… — Не открывай глаза, Джерар, — прошептали где-то над ухом, и я вздрогнул, будто в меня брызнули холодной водой. Это был уже не земной шепот, а словно кто-то приказывал мне извне… Спина покрылась сотнями муражек, а волосы на голове будто зашевелились. Я быстро распахнул глаза, немного проморгавшись, но увидел перед собой лишь темный потолок. Вскоре линии и очертания стали намного четче. До ушей донеслось тиканье часов. Где-то сквозь оконные щели с улицы доносился непонятный шум. В комнате царил мрак, который не таил в себе совершенно ничего интересного. Я принял сидячее положение, огляделся вокруг и, наконец, понял, что мне просто очень часто начали сниться реалистичные сны. Все чаще ими становились моменты из прошлого, воспоминания о котором не покидают мою голову и по сей день не только во снах, но и наяву. Может, это результат испорченного детства, а может, моя привычка помнить все самое плохое. Несмотря на то, что я научился относиться к этому спокойно, легче не становилось. Мне бы хотелось, чтобы все это было только страшным сном, но этот длится уж слишком долго. Жить в страхе, думать, будто эта минута жизни станет последней в твоей жизни, — это мой кошмар последние несколько лет, с которым мне было суждено родиться, который написан на моем роду. И я у него в плену. В детстве я не замечал, насколько тонок канат событий, по которому ходила наша семья целыми десятилетиями. Но с годами приходит не только опыт, но и понимание того, что творится вокруг тебя. А вокруг меня творилось нечто, о чем дано знать не каждому встречному… Вы думаете, темная сторона этого мира постоянно скрывается за углами и прячется в подвале, но она намного ближе, чем кажется. На первый взгляд, все крупные города и жизнь в них одинаковы: те же вывески на клубах, те же магазины, те же люди со своими проблемами, мелкими и крупными, а ведь менять маски умеют не только люди, но и улицы. Закончится день, и настанет время для настоящих хозяев этих самых улиц. Нужно лишь уметь замечать их среди серой массы погруженных в будни людей. Они живут по своим законам, добиваются всего, чего хотят, и держат в страхе любого, кто осмелится ставить им палки в колеса. Они выбрали свою жизнь сами, и они не позволят отнять у них ее. Их система строилась не один год и не одним поколением, поэтому они ждали подходящего момента, скрывая свою деятельность от чужих глаз, и это принесло им не мало денег, вокруг которых сейчас крутится весь бал. Такими, как они, трудно стать, но еще труднее не поддаться соблазну всех прелестей жизни, ведь ей — мафии любого города — дозволены любые утехи… И посреди всего этого мафиозного мусора мне пришлось жить с девяти лет, с того самого вечера, моменты которого до сих пор кружат голову. Мне, мальчишке, который считал свою семью совершенно обычной, который с того самого дня больше не мог спать спокойно, который сам должен был стать частью этого безумия! Отец постоянно начал твердить, что кто-то должен продолжить дело семьи, и я был не глуп, чтобы понять: жребий выпал на меня. Только вот новость о моем категоричном отказе не просто его взбесила, а привела в ярость. Мой отец уже был в курсе всей деятельности мафии к двадцати годам. И это не давало мне покоя, потому что на год больше мне стукнуло несколько дней назад. Конечно, он не делал вид, будто не замечает мой бунт и нежелание, но его непоколебимость в устоях порой могла взбесить любого. С его уверенностью, что я просто не позволю делу зачахнуть, могли соперничать лишь моя упертость и убежденность в своих идеях. А держался я на плаву от уговоров лишь с мыслью, что в этом мире и без того полно жертв, ненужных и случайных… За те года, которые мне пришлось жить в курсе дела, я повидал и наслушался не мало жести, поэтому моя позиция относительно жертв мафии была совершенно противоположной. Я с детства не хотел причинять душевные страдания никому, не говоря уже о физической боли или убийствах. Изредка я был жесток с теми, кто когда-либо обманывал меня или предавал, но только с теми, кто этого заслужил. Со временем во мне проснулось безразличие ко всему беспределу, что творился на моих глазах, но я не хотел, чтобы оно оставалось так. Мне хотелось помогать людям, не давать им попадаться в лапы убийц и мошенников, несмотря на то, что я шел против всей семьи. Этим я был похож на мать… Эта женщина была необычайно красивой как внутри, так и снаружи: большие глаза, синие длинные волосы, чуткое сердце и необыкновенная нежность. Мы все гордились тем, как о ней отзывались знакомые и друзья, и тем, что за время проживания в этой черной и затягивающей своим злом дыре она не зачахла от дурного влияния отца, как роза в болоте. Я удивлен, как две такие разные по духу, по внутреннему миру личности могли жить вместе около десяти лет душа в душу и при этом любить друг друга. Как я узнал позже, мама была против насилия и всех грязных дел, но ничего не могла поделать, ведь не в ее силах было идти против целой семьи Фернандесов, поэтому смирилась ради отца. В конечном итоге любовь погубила ее… Как известно, когда занимаешься подобными делами, семья служит лишь обузой, поэтому все так пеклись о нашей безопасности, что это иногда доходило до абсурда. Семья — слабое место любого мафиози. Стоит надавить на больное, и все приступники становятся покладистыми и пушистыми зверьками, готовыми плясать под чью угодно дудку. Так же и с моим отцом — Клейдом Фернандесом. Его слабым местом была моя мама, и это уничтожило их обоих: его — морально, ее — физически… Нам с сестрой сказали, что это был несчастный случай, как всегда бывает, когда семья не хочет ранить сердце ребенка. При отце мы больше не говорим о ней. Это что-то вроде запрета, которое придумал он сам, не желая ворошить прошлое и проклинать себя за свою ошибку. Он не мог позволить себе выглядеть слабым и неуверенным ни в присутствии своих коллег, ни нас, поэтому предпочел оставить ее в счастливом прошлом, которое убрал в самый дальний ящик своей памяти. Ему было сложно, как и всем нам, но своим долгом он считал не снимать маску безразличия, делая вид, что это не ранило ни его душу, ни серде, хотя я видел, как он разрушал себя самого изнутри. Единственное исключение из правил — моя младшая сестра, Асока. Ее вопросы о маме порой вводили нас в уныние, но мы с улыбкой вспоминали о ее доброте. К тому же сестре трудно было отказать в чем-либо. Она еще совсем ребенок, но в ней уже давно мелькают черты отца. И это греет его душу даже больше его собственных несбыточных надежд о продвижении в лучшие времена. После ухода матери нашу семью стало сложно назвать дружной. Я не питал ненависти к отцу лишь за то, что он самый настоящий лгун и приступник. Я презирал исключительно его взгляды на свою работу и бизнес, но он не бросил нас, не ушел в себя, а это много значило для меня и Асоки. Несмотря на похолодевшие отношения, мне бы хотелось верить, что с ним еще не все потеряно… Да, мне пришлось расти в разрозненные времена, мне пришлось пережить несколько переездов в другие страны, пришлось быть зависимым от отца и его немалых заработков, но мне бы так же хотелось думать, что это не отразилось на том, кто я есть. Конечно, со временем мои мысли и отношение к происходящему изменились: я больше не паниковал, наблюдая за тем, как летят события перед глазами, абстрагировался от посторонних чувств и старался быть обычным человеком. Правда, человеком, которого в этой жизни больше ничего не удивляло… Именно поэтому не удивившись пробуждению посреди ночи от очередного пережитка прошлого, я откинул одеяло в сторону и встал с кровати. Из-за моей неприязни к шуму окна были закрыты, и в комнате стояла духота. Поскорее выбравшись в коридор, я спустился со второго этажа, в полутьме нащупывая выключатели, и тут же оказался в зале. Было довольно странно добираться до первого этажа за минуту, потому что я все не мог привыкнуть к своему новому дому, в котором жил в гордом одиночестве. Он был намного меньше нашего трехэтажного особняка на окраине Мехико, но это мне нравилось даже больше, ведь я всю жизнь искал место, где можно будет побыть в покое, без суматохи. Отец настоял на моем отдельном жилье в честь дня рождения, и я согласился с условием, что больше таких подарков в жизни не приму, хотя понимал, что надолго в Мексике мы не задержимся и вскоре придется искать новое место проживания. К тому же нашей следующей целью должна была стать Великобритания, где я намеревался получить высшее образование. Мне не нравилось идти против желания семьи, но всю жизнь зарабатывать на обмане и убийствах тоже не входило в мои планы, хотя все это время я жил на те деньги, что зарабатывались именно таким путем. Конечно, кроме дела всей жизни у Фернандесов существовал и легальный бизнес, часть которого официально поступила в мои владения, но основную часть счета в банке составляли средства совсем не с него… Почувствовав прилив бодрости после стакана холодной воды и порции полуночных размышлений, я понял, что больше сегодня не усну, поэтому, открыв на кухне окно, уселся на высокий стул рядом с кухонной барной стойкой. Щелкнув выключателем, я включил светильники с резко нахлынувшим ярким, но холодным светом, которые висели над ней, и заметил на тарелке, по идее предназначенной для фруктов и хлеба, небольшой конверт. Как он тут появился, я понятия не имел, но послания в письмах мне присылал только один человек в крайних случаях. На бумаге стояла печать, а в правом верхнем углу ручкой было написано три слова: «Для мистера Фернандеса»