Photos

Перси чувствовал себя так, будто он играл с гранатой, у которой вырвана чека. Все утро у него проходило в напряжении. Вот-вот так называемая граната должна была рвануть, а он и понятия не имел, когда нужно выкинуть ее подальше. А самая большая беда была в том, что бросать эту гранату он не собирался. Если ей суждено было взорваться, то только в его руках. Пока он стоял у доски у на автомате с дежурно-веселой улыбкой рассказывал семиклассникам тему, название которой и вспомнить не мог. Это было несложно — не задумываясь, выложить что-то, что хранилось в голове давным-давно. Мысленно Перси пребывал совсем в другом месте. Он отчаянно хотел бы этим утром быть не на скучном школьном уроке, а вместе с Нико на восемьдесят пятом этаже Эмпайр-стейт-билдинга. Если верить часам на противоположной стене кабинета, то именно сейчас Нико должен был сидеть в кабинете своего отца и вести с ним беседу по поводу сложившейся ситуации. План был ими продуман очень тщательно. Настолько тщательно, насколько способен был работать их затуманенный сначала желанием, потом усталостью разум. Потому что перед тем, как сесть и попытаться учесть все мелочи, они долго целовались у окна. И вряд ли Перси забудет эти поцелуи. Так его еще никто не целовал. Чувственно, медленно и глубоко. Аннабет ему не позволяла таких вольностей. А когда Нико вдруг проник языком ему в рот, лаская его, он был готов растаять в его объятиях. Ничего подобного он еще никогда не ощущал. — Мистер Джексон? — раздалось из класса. Перси резко помотал головой и поднял взгляд на мальчишку в очках, что сидел за первой партой. — Да? — спросил он, чтобы ученик задал вопрос. — Урок идет, мистер Джексон. Вы уже минут десять молчите, — растерянно сказал тот, не понимая, что происходит с их любимым учителем. — Да-да, конечно, — обреченно вздохнул он и посмотрел в конспект, чтобы понять, где продолжать. Если бы эти двадцать человек знали, что происходит сейчас с Перси, может быть, они бы и не стали его осуждать. Он просто не мог не возвращаться мысленно во вчерашний вечер, когда, уходя, еще раз поцеловал Нико. И еще до глубокой ночи, почти засыпая с телефоном в руках, он обменивался с Нико сообщениями. А сейчас фотограф отправился на встречу к своему отцу и пытался добиться у него того, что едва ли сможет получить.

***

Даже при дневном свете кабинет выглядел бездушно и мрачно. Темные стены, густой туман за окном во всю стену создавали жуткую таинственность, в которой хозяин кабинета, сидящий за большим столом, казался не просто богатым человеком, а всемогущим. Кем-то вроде Олимпийского Бога. Бледный, со впалыми щеками, покрытыми темной щетиной, он властно смотрел на своего сына и не произносил ни слова. Нико, собрав все свое упрямство в кулак и засунув его как можно дальше, следовал советам Перси. Важна была каждая мелочь. Нельзя закидывать ноги на стол, нельзя кричать, нельзя возмущаться, нельзя уходить на эмоциях. Нельзя ничего, кроме спокойных переговоров. Этим и пытался заниматься Нико. За час беседы ему удалось посадить отца за стол и заставить его слушать. Перед этим он, правда, бестактно выгнал из кабинета его жену. Бледную, истеричную блондинку, которая назвала Нико одуванчиком прежде чем уйти. — Я никогда не собирался отдавать ему деньги, — говорил Нико, глядя отцу в глаза настолько долго, насколько это было возможно, потому что острый взгляд мужчины был гораздо сильнее тяжелого взгляда Нико. — У меня другой план. Я пришел попросить нечто другое. — Кто этот «он»? Ты его знаешь или собираешься провести человека, о привычках которого не имеешь сведений? — размеренный, глубокий голос быстро заполнил кабинет, заставляя Нико с его речами уползти в дальний угол. Но Нико еще в детстве привык к отцовскому повелительному тону. — Не держи меня за идиота, — с плохо сдерживаемой злостью ответил Нико. — Конечно, я его знаю. Октавиан Август, штатный фотограф агентства, заместитель Рейны. Редкостная тварь и просто мудак, которого я ненавижу. А вместе со мной его ненавидят все, кто его вообще знает, — Нико скривился, вспомнив гадкую рожу Октавиана, с какой он регулярно его встречал. Сейчас должен был последовать вопрос, уверен ли Нико в том, что это именно Октавиан пытается вытянуть из него деньги. Аргументов в его пользу у Нико имелось в количестве «ни одного», однако он держался спокойно и уверенно. Как будто так и надо. Стоит ему хоть ненамного убавить свою уверенность, как отец сразу заметит и будет давить на него, пока он снова не вспылит и не уйдет, громко хлопнув дверью. Подобный сценарий у них был отработан идеально. В любом театре могли позавидовать. — Ты не ошибаешься? — темные брови мужчины сошлись над переносицей. — Ненавижу, когда ты ошибаешься. — Не ошибаюсь, — непробиваемая уверенность была в голосе Нико, когда он встал с кожаного дивана, скользя взглядом по картине с рекой, и встал на то место у окна, где обычно любил стоять его отец. Спиной ко всем присутствующим в кабинете. Почувствовав, что взгляд отца теперь вынужденно уперся в его спину, Нико скривился от отвращения ко всему происходящему. Его раздражал этот идиотский пиджак, не позволяющий свободно поднять руки, рубашка, заправленная в джинсы, ужасно мешала. Он давно так не одевался. Ему не хватало тяжести сумки с камерой на плече, звенящей цепочки на поясе. Это все Перси в принудительном порядке снял с него. Нико предпочел бы, чтобы он снял с него одежду. — Не смей отворачиваться от меня, — отец никогда не повышал голоса. Власти в нем было достаточно и без того. Нико почувствовал, как каждая клеточка его тела безропотно подчинилась его приказу, а он даже не смог остановиться. Он повернулся к отцу, чтобы резко встретиться с ним взглядом. — Теперь четко и ясно ты объяснишь мне, что тебе надо, — взглядом мужчины можно было пригвоздить к полу несколько таких небольших фотографов типа «Нико ди Анджело». — Мне нужно, чтобы ты повторил с ним то же самое, что сделал с Бьянкой. С несколькими отличиями, — упорно не отводя глаз, чтобы не выказать своей слабости, Нико скрестил руки на груди, загораживаясь. Имя сестры далось ему с трудом. Каждое упоминание о ней вслух доставляло ему боль, которая таилась в его душе с детства. Рана не заживала и начинала болеть, как только Нико вспоминал о сестре. — И? — Первое, — Нико сделал шаг вперед. Взгляд глаза в глаза. Титанических усилий стоило ему держаться холодно и невозмутимо. — Я, будучи там, останусь в живых, как и Октавиан, — еще шаг, губы сжались в тонкую полоску. За столом отец сжал кулаки, лежащие на подлокотниках кресла. — Второе. Дело будет происходить на окраине города. Третье. Как можно меньше свидетелей. Четвертое. Чтобы от этой сволочи осталось как можно меньше, будто его и не существовало. Пятое. Никто не должен узнать о моей причастности к делу. Отец ничего не ответил. Так и остановившись между окном и массивным письменным столом, Нико напряженно замер. Казалось, в кабинете воздух звенел от тишины. Внутри Нико играла целая буря чувств, хотя снаружи он оставался непроницаем. Ему хотелось сразу многого. И только малая часть его желаний могла быть воплощена в реальность. Остальные оставались лишь только в мечтах, что заставляло Нико чувствовать легкую безысходность. Легкая безысходность — это когда кажется, что все потеряно, больше никогда не будет ничего хорошего и жизнь катится под откос, но где-то вдалеке путеводной звездой маячит слабенькая надежда, подпитывая оптимизмом, который живет в сердце каждого, но дает о себе знать не всегда. В подобном состоянии он пребывал уже давно, если быть честным. Оно чередовалось с абсолютной эйфорией, а потом безысходность снова придавливала ее до отметки «ноль», где медленно рушились в надежды, и без этого находящиеся в аварийном состоянии. В жизни Нико не хватало талантливого архитектора, который бы был способен спроектировать и построить надежды. И эти надежды простоят много лет. И может быть, они даже станут реальностью. Отец Нико, казалось, не заботится ни о каких надеждах. В его жизни им точно нет места. У него есть только уверенность в себе и лишняя предосторожность. Когда владеешь таким нестабильным бизнесом, каждую минуту есть вероятность того, что все рухнет или всплывет на поверхность из лучших подземелий Америки. У этого человека было столько забот, а он тратил свое время на сына. Сына, которого хотел убить. — Хорошо, — мужчина выдохнул, Нико проследил, как поднялась и опустилась его грудь. Он встал, обошел сына и оказался у окна. — Выкладывай, что тебе нужно для твоего плана. И еще я хочу знать, кто тебе это вбил в голову. — Я придумал это сам, — отчеканил Нико. — Не смеши меня, — с каменным лицом отозвался отец. — В твоей голове рождаются более изворотливые планы. Я не учил тебя сценариям дешевых боевиков. Нико напрягся. Зная своего отца, он легко мог предположить, что тот выгонит его прочь, если не узнает, кто является автором гениального плана по наказанию Октавиана. Быстро перебрав в голове все известные фамилии бизнесменов Америки, никого с фамилией Джексон он не вспомнил. — Его зовут Перси Джексон, — одно имя заставило Нико почувствовать жар внутри, который быстро распространился по всему телу, расцветая румянцем на щеках. — Значит, новая любовь… — неоднозначно произнес мужчина. — Понятно. Я бы на твоем месте лишний раз бы не привязывался. Этот тоже испугается и сбежит. Играть в наших кругах умеет не каждый. Сбежал Солас, сбежит и Джексон. Долго ждать не придется. — Мы здесь обсуждаем не мою личную жизнь, — прошипел Нико, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. Ему хотелось преодолеть расстояние до окна и с силой толкнуть отца наружу, чтобы он в мелких осколках стекла красиво пролетел по воздуху и упал на одну их машин, что сплошным потоком ехали внизу. Как же это было вообще сложно! Подавлять свои эмоции. Нико завидовал непроницаемости отца, которому удавалось сохранять спокойствие через три после последней капли. Хоть потом его гнев и был страшен, все равно это было потрясающим талантом, который Нико унаследовал частично. Выдержка у него была нулевая, а гнева — хватит каждому и не раз за один прием. Сжав кулаки, Нико глубоко вдохнул и начал говорить. Требовалось как можно подробнее объяснить отцу, что от него нужно. И только когда весь план будет исполнен, Нико мог бы со спокойной душой отправить его в полет с восемьдесят пятого этажа небоскреба.

***

В понедельник желание работать синхронно пропадает у семи миллиардов людей, что населяют планету. После тяжелого воскресенья убивать способен любой человек, а не только отец Нико, который этим утром имел очень долгий и неприятный разговор со своим сыном. Было даже хорошо, что об этом разговоре ничего не знал Уилл. Потому что иначе он бы все высказал Нико по этому поводу. Но Уилл не знал и все равно чувствовал себя ужасно. Прошлый день, как и вечер, и ночь, он потратил на работу с отчетами, докладами и прочими бумажными делами. Все поля, графы и сотни, сотни листов и букв будут являться ему в кошмарах еще несколько лет подряд и вселять невероятный ужас. Он совершенно не выспался, посвятив отдыху всего два часа до будильника, и теперь на работе мучил автомат для приготовления кофе уже часа два, как пришел на работу. Хотя работой это назвать сложно. Работать он пока не мог, нужно было пройти практику и получить диплом, с которым его смогут принять, как специалиста. И это было самым ужасным. Потому что в больнице, где он занимался этой самой практикой, к нему относились чрезвычайно требовательно. Требовательно касательно формы, касательно документов, касательно больных. Особенно его радовал последний пункт, потому что с больными он работал около часа в неделю. И после этого его еще должны будут сделать врачом. Ужасно, если задуматься. Кошмарно. — Солас, — окликнул его один из наставников, заглянув в ординаторскую. Уилл резко поднял голову, поняв, что засыпает над стаканчиком с горячим кофе. — Внеси поправки на стенде, — ему сунули под нос лист с графиком операций. Одна из особенностей хирургического отделения, где проходил практику Уилл, — в холле отделения висел огромный стенд, на котором маркером обозначались время операций и врачи. Заполнять этот стенд было еще одной бестолковой обязанностью Уилла. На самом деле на практике у него было много свободного времени, потому что все скучные и мелкие распоряжения он выполнял беспрекословно и быстро. И все свободное время последние дни Уилл посвящал тому, что, сидя на диване в ординаторской с кружкой кофе, он думал о Нико. Ди Анджело не мог и представить, сколько места он занимал в жизни Уилла. Если бы в его жизни не было еще и медицины, то Солас бы точно посвятил каждый свой день Нико. Он бы создал культ, посвященный этому мрачному фотографу-ангелу. Однако неприятным моментом было то, что Нико совсем не нужна была подобная самоотверженность. После грандиозной ошибки Уилла Нико отдалился от него. И теперь вернуть его доверие было нелегко. Возможно, «нелегко» нужно было приравнять к «невозможно», но для Уилла существовало мало невозможных вещей. Поэтому он раз за разом пытался приблизиться к Нико, а когда начинало казаться, что получилось, то все снова рушилось, и предстояло строить заново. Вздохнув, Уилл упал на жесткий диван и перевернулся на спину, чтобы встретиться взглядом с белым потолком. В этой больнице все было белым. А вот Нико любил черный цвет. Снова Нико возник в его мыслях. Уилл мог с ужасной четкостью представить себе его. Вот, например, увидев Уилла на диване, Нико бы подошел и присел рядом. Сплел бы их пальцы вместе. И они бы просто посидели в тишине. Это было бы замечательно. И имело только один недостаток. Недостаток, связанный со всеми фантазиями Уилла о Нико был сам Нико. Нико, который в последнее время сильно изменился. В его непробиваемой флегматичности снова появилась тревожность и дерганность. Он будто чего-то боялся и даже сам себе не желал признаваться в этом страхе. — Уилл, — в дверях появилась медсестра. Эти девушки были единственными во всей больнице, кто относился к практикантам нормально. Уилл догадывался, почему так происходит. Просто медсестры в глазах врачей тоже приравнивались к неразумным студентам. — Нужно будет съездить сегодня забрать препараты, — сказала она, протягивая ему документы. — Ты ведь там уже был? - да, Уилла не раз отправляли забрать заказанные лекарства в онкологическое отделение. — На Лонг-Айленде? — Да, — кивнул Уилл, понимая, что его мимолетная мысль о том, чтобы навестить сегодня Нико, оказалась невыполнимой. — Отлично, постарайся забрать до завтра, — девушка вышла, а Уилл посмотрел на время, чтобы рассчитать, сможет ли он до вечера добраться с Манхэттена до Лонг-Айленда. Впрочем, невыполнимых задач для врачей не бывает. Так, кажется, его учили. Он еще раз с досадой подумал о Нико и отправился собираться.

***

На что только не идут люди ради достижения цели. Они находят самые изощренные способы получить желаемое. У некоторых есть смелость идти по головам, не считая, сколько их лежит под ногами. Другие изворачиваются подобно змее, придумывая хитроумные планы. И есть те, кто рвется к цели напролом, выключая ум. К какой категории отнести себя, Нико не знал. Его план предполагал и то, что он пойдет по головам. По одной. И очень много сложностей было в том, что они вместе с Перси придумали за один вечер. И рваться к своей цели он готов был, снося все на свое пути. Может быть, если бы он разработал все один, то Октавиана бы просто не нашли, потому что Нико самостоятельно бы заживо закопал его на ближайшем кладбище. В этом есть смысл фразы «Одна голова хорошо, а две — лучше». Перси помог ему придумать более изощренную месть. Привнеся в план что-то свое, каждый помог довести его до идеала. Вместе они смогли учесть любую мелочь, хотя Нико все еще не был уверен, что это правильно, что они рассчитали все. У него тряслись руки, а в груди поселилось тревожное ощущение, будто сейчас же его план раскусит Октавиан. На деле же никто о ни о чем не догадывался. Наверное, Октавиан сидел сейчас в офисе, занимался скучной работой. Или вышел на обеденный перерыв. Пока Нико в напряженной позе сидел на кожаном диване в кабинете своего отца, время перевалило за полдень и уже начинало поджимать. Они отправили курьера с письмом для Октавиана, где было обозначен час икс — половина десятого вечера. — Тебе нужна охрана? — поинтересовался отец, стоя рядом с секретаршей, которая от страха вся сжалась. Наверное, она только догадывалась, чем занимается ее босс. — Нет, — хрипло отозвался Нико. — Мне нужен стакан воды. Получив от девушки желаемое, Нико сделал глоток и сжал стакан двумя руки, желая унять дрожь. В нем боролись два чувства. Отвращение от того, что он ступает на скользкий преступный путь, подобно своему отцу. И злость о того, что другого выхода нет и ему нужно сделать именно так. А еще он снова хотел вернуться во вчерашний вечер. В те недолгие моменты, когда они с Перси забыли обо всем, кроме друг друга. И целовать его. Долго. Очень долго целовать. — Жуль-Альберт отвезет тебя, — сказал отец, внезапно оказавшийся перед Нико. Своим огромным ростом он возвышался над сыном, заставляя его чувствовать себя последней мелкой букашкой в этом мире. — Конечно, — ответил Нико, чтобы просто что-то ответить. У него не было ни малейшего желания разговаривать с отцом еще. Хотелось поскорее вырваться на улицу и почувствовать свободу. Не стальные оковы, которые невидимо обездвиживают его в кабинете отца, а холодный ветер конца ноября, в котором ощущается приход зимы. Любимого времени года для Нико. Они пожали друг другу руки, встретились взглядами. И Нико широкими шагами, не оглядываясь, вышел из кабинета. Только спустившись на первый этаж и оказавшись на улице, он смог вздохнуть свободно. Злость и бессилие, от которых кровь пульсировала в висках, понемногу отступали с каждым вдохом морозного зимнего воздуха. Прикуривая сигарету, Нико ощутил холодок, пробежавший по его пояснице. Напрягаясь, он осторожно завел руку за спину и натянул короткое пальто, чтобы никто не заметил торчащую из-за ремня рукоятку пистолета.