Больше не больно

      В четвёртой что-то неуловимо меняется с каждым днем. Все реже играет на гармошке Табаки, все чаще исчезает из комнаты Лорд, возвращаясь с розоватым румянцем на щеках, погруженный в свои мысли, а Слепой возбужденным полушёпотом что-то рассказывает Курильщику, который изредка бросает косые взгляды на красные кроссовки, висящие на вбитом в стену гвоздике, и кусает губы. И только Македонский остается внешне спокойным. Но только внешне.

***

      Она счастливо улыбается каждый раз, когда слышит его голос. Вскидывает голову, по привычке широко распахивает глаза, затянутые полупрозрачным бельмом, и опускает веки, когда ее заключают в теплые дружеские объятия.       — Как ты сегодня? — спрашивает парень, подхватывая подругу на руки.       — Как обычно, — одними губами произносит Белая, и улыбка слетает с губ Македонского сухими листьями.       — Что на этот раз?       — Заморыш, выцветшая, застиранная, копия, — безэмоционально перечисляет она. — Я уже привыкла, ты знаешь. Со мной все хорошо, — и, чтобы подтвердить свои слова, девчонка легко касается шершавыми губами веснушчатой щеки.       Он крепче стискивает ее в объятиях, чувствуя, как начинает подниматься вверх по позвоночнику жгучая боль, пытается отогнать дурные мысли — ведь ей это нужно. И только сильнее прижимает хрупкое тельце к груди.

***

      Летнее солнце начинает скатываться за крышу Дома, заливая дворик золотисто-розовым теплым светом. Они сидят на облупившейся скамейке под широко раскинувшим свои ветви дубом. Ветер колыхает тяжелую листву, и прохладные тени бегают по лицу Белой. А она, беззаботно смеясь в ответ на тихое «Какая ты милая», запускает пальцы в отросшие волосы Македонского, перебирает шелковистые пряди и жадно ловит прикосновение теплой ладони к лицу.       — У тебя хорошие волосы, — шепчет девушка. — Мягкие такие.       — Нравятся?       — Очень. Даже немного завидую, — она крепче прижимает его ладонь к своему лицу свободной рукой. Через несколько безмолвных секунд парень позволяет себе от души рассмеяться. С ним смеется и его подруга.       — Ты очень красивая, знаешь это?       Уголки ее губ падают вниз.       — Ты врешь, — шепчет она, отворачиваясь. Македонский хмурится, берет ее руку и кладет на свою грудь. Белая замирает, кончиками пальцев ощущая неровное биение его сердца.       — Ты лучшая. Не позволяй никому заставить тебя усомниться в этом, — выдыхает он, стараясь не скривиться от вспышки боли, на секунду затмевающей сознание.       По бледной щеке девушки скатывается одинокая слезинка.       — Спасибо тебе… Спасибо, — утыкается лицом в угловатое, острое плечо друга и плачет, уже не сдерживаясь. А рыжеволосый гладит ее по спине, нащупывает грубый шрам вдоль позвоночника и чувствует, как ладони начинает покалывать.

***

      Она судорожно сжимает тонкими пальцами ручки кресла, когда слышит усталое тихое «Привет».       — Подойди поближе, — просит она, не открывая глаз, и скрип половиц оповещает о том, что Македонский ее послушал. Глубоко вдыхает, закусывает губу и отталкивается руками от подлокотников. Стоит неровно, пошатываясь, словно сухая тростинка, норовя упасть. Парень осторожно обнимает худенькие плечи подруги.       — Ты…       — Я могу стоять! — чуть не плачет Белая от счастья. — Мои ноги снова меня слушаются, фельдшер сказал, что я буду ходить!       — Я очень рад за тебя, — теплая улыбка, кажется, освещает комнату, глаза блестят. Девушка прижимается к груди друга, что-то тихо щебечет, увлеченно рассказывает и не чувствует, что биение сердца Македонского сильно замедлилось с момента их последней встречи.       Парень вдыхает запах свежескошенной травы и имбиря и про себя молится, чтобы Белая ничего не заметила.       — Все будет хорошо, я обещаю тебе, — шепчет он.

***

      В одно далеко не прекрасное утро Македонский не открывает глаза. Он не реагирует ни на язвительные комментарии Лорда, ни на испуганные всхлипы Курильщика, ни на тихое тормошение Слепого, ни на визги Табаки, и четвертая наполняется шумом, паникой и Пауками, которые суетливо пытаются привести парня в чувство, гремят какими-то железками, а потом просто кладут бледного, как Смерть, рыжеволосого на носилки и уносят.       Четвертая долго не может прийти в себя после этого потрясения. Всей комнатой ломятся в маленькую палату, но толстые Паучихи заслоняют двери своими необъятными телесами, агрессивно зыркая исподлобья, и разношерстная компания в который раз уходит ни с чем.       Курильщик вытирает скупые слезы. Табаки ломает свою гармошку. Слепой замолкает.

***

       В Могильнике пусто и тихо. Девушка, кутаясь в тонкий белый халат, наспех наброшенный на повседневное платье, торопливо идет, стараясь не упасть, одной рукой скользя по стене, чтобы ориентироваться в пространстве. На ощупь находит нужную палату, пересчитывает в уме количество задетых ею дверных ручек, задерживает дыхание и толкает коленом фанеру.       Дверь бесшумно распахивается.       Узкую комнатушку заливает бледный лунный свет. Македонский, накрытый белой простыней, неподвижно лежит на жесткой койке. Веки опущены, грудь едва вздымается. Белая в два шага оказывается у кровати, напряженно вслушивается в режущую уши тишину. Облегченно вздыхает, уловив размеренные хрипящие вдохи, и опускается на край койки, сжимая в руке тонкую холодную ладонь друга. Веки парня вздрагивают, и пушистые ресницы чуть приподнимаются.       — Ты пришла, — едва слышно говорит рыжий, но девушка улавливает в его голосе слабую улыбку. — Я рад тебя видеть.       Она хмурится.       — Это ведь ты, да?..       — Я.       Врать бесполезно.       Она резко подается вперед, обнимает друга.       — Зачем…       — Ты этого заслуживала.       Вязкая тишина, кажется, поглощает все звуки, которые могли бы доноситься извне. Отчаянно бьется в оконное стекло какая-то глупая птица. Белой не до нее, она задергивает штору и возвращается к кровати.       — Знаешь, — шепчет Македонский, — ты всегда была моим светом.       Девушка пытается что-то сказать, но он лишь едва сжимает своей рукой ее ручку, и она закрывает глаза.       — Спасибо тебе.       Не спрашивая разрешения, сбрасывает туфли, залезает на кушетку с ногами, прижимается к парню и тихо всхлипывает. Красный Дракон осторожно касается ее щеки рукой, которая еще сохранила возможность двигаться.       — Только не плачь. Я не могу видеть твои слёзы.       Она вытирает глаза рукавом больничного халата.       — Тебе было очень больно? .       Он улыбается.       — Было.

***

      Он уходит незаметно, как положено Ангелам. Врачи ничего не успевают сделать. Когда приходит время осмотра, его кожа уже неестественно холодная, а пульса нет. В последние минуты жизни он что-то невнятно шепчет, мечется по кровати, кусает губы. Но никто этого не слышит, не видит, даже не подозревает об этом.       На похоронах Паучиха отзывает Белую, роняющую скупые слезы на заботливо выглаженную рубашку друга, в сторону и торопливо сует ей в руку скомканную бумажку.       Девушка разворачивает ее.       Сквозь мутную пелену проступают буквы.       На ней неровным, дрожащим почерком написано:       «Мне больше не больно.»