Когда Боги покинут нас

Ролло       С самого раннего детства я пытался убедить себя в том, что тень Великого Рагнара не скрывает меня в своей прохладе. Что я нахожусь где-то подле нее, но не попадаю в губящую пустоту его превосходства. Еще будучи мальчишкой, я понимал, что мой брат значимее и выше, чем я сам, и это ощущение побуждало становиться лучшим, учиться и развиваться, дабы хоть на мгновение приблизиться к планке, что он воздвиг. Но с этого самого детства, того раненого возраста, когда я не до конца понимал еще, чем все эти попытки чреваты, и все же любил брата, видя в нем опору и защиту, я начал улавливать и обратную сторону медали. Я мог быть лучшим — лучше, чем все в округе, и лучшим в нашей деревне и в нескольких соседних селах; мог один уложить пятерых мужчин, старше на несколько лет, и копьем пронзить маленькую, едва виднеющуюся мишень, прикрепленную к дереву в пятидесяти ярдах от меня. Я мог бы стать лучшим из всех, но не стал, ведь был тот, перед кем меркли все мои достижения. Мой брат. Тот самый Рагнар Лодброк.       Был ли резон каждое утро убеждать себя в том, что тень его не заслоняет меня, бросать вызовы судьбе, самому себе, ему… вступать в схватки, о которых брат даже понятия и не имел, и все равно проигрывать битвы?.. Забавно, он превосходил меня даже в вещах, о которых и не знал. А тень его меня настигала, я даже со временем большее понял: я был первым, на кого она падала, когда солнце выходило на небосвод, освещая его великолепие. Я полностью был в ней, так, что кутаться мог, словно в одеяло из длинного меха. Мой брат отгородил меня от всех бед, как и хотел когда-то защитить, пытаясь. Отгородил от побед, от славы, от значимости, не дав даже малейшего шанса урвать кусок пирога, который и делить-то было не с кем. Но Рагнар предпочел забрать его весь себе, как жадный купец, что обманом продал порченый товар из гнилых овощей. Он хотел все и сразу, руками загребая даже то, что и не нужно ему было вовсе, отнимая у меня все, оставляя нагого на главной площади, перед толпами людей. Рагнар видел вокруг только себя, в мире для него не существовало более никого важнее и значимее, если вообще существовал кто-то, помимо самого Рагнара в мире «Рагнара». А боги благоволили ему, оберегали, сопутствовали в начинаниях. Все его нелепейшие идеи оборачивались блистающими драгоценными камнями, что он один за одним вставлял в огромную тиару, от тяжести которой его голова, должно быть, вскоре свалится с плеч. Любимец Одина… Я ненавидел его.       Да, а кто вообще любил моего брата? Что там, в нашем уезде, где мы детство провели на пашнях отца, то пшеницу возделывая, то пася скот, что здесь, в Каттегаде, где Рагнар звался конунгом. Его ненавидели равно одинаково, завидуя, не понимая, не хотя принимать. Он был подобен назойливой мухе, что жужжит над ухом весь жаркий день, и ты отмахнуться от нее не можешь, сколько усилий бы ни прикладывал. Просто о нем ни на минуту забыть нельзя было: это имя звучало из каждого угла, и все мысли в голове сводились только к одному Рагнару, а это меня просто выводило из себя. И я, признаться честно, всеми силами пытался принять все так, как есть, возрадоваться за успехи родного человека, но не мог. Отчего? Ведь так же, из-за все тех же углов, от разных зевак, я слышал и другое. Как велик конунг Рагнар и как неудачлив его старший брат Ролло, который превзойти сможет его, только лишь убив.       Обо мне и не знал бы никто, пожалуй, не будь я его братом. Это в ярость бросало до скрежета зубов и влаги на ладонях. Я был никем, лишь отголоском его самого, тихим отголоском, что терялся, утопая в снегах горных вершин. Я был брызгами соленой воды от огромной штормовой волны, что разбивались вдребезги за считанные секунды, едва коснувшись скалистых берегов. Был пожелтевшим листиком, что оторвался от громадного многовекового дерева и пал к его основанию, оставленный умирать, гнить, дабы удобрить его корни. Может быть, я и не был никем для самого Рагнара, но я нужен был лишь для того, чтобы в который раз его превосходство взмыло вверх.       Это шло с самого детства. Отец, может, даже и не ведая того, подстегивал меня раз за разом на эту жгучую ненависть, что шла теперь из глубины души и стала уже частичкой меня самого. Я и ненависть к моему брату были чем-то одним целым, подпитывались друг другом, две неотъемлемые частички одного механизма. Ведь я делал практически все, дабы превзойти его либо насолить чем-то, но это плохо выходило: Рагнар был подобен каменному изваянию, что пробить возможности не предоставляло. Крепкий, решительный, уверенный, он был идеальным правителем, отцом, мужем, а я был всем тем оборотным, чего в самом нем не было никогда. Гулящий, падкий на женщин и алкоголь, безрассудный — одним словом, олицетворение всего того мерзкого и грязного, чего в идеальном Рагнаре отродясь не водилось.       А как же иначе, не мог же, в самом деле, примерный семьянин насиловать рабыню в грязном хлеву просто оттого, что этого захотелось. Не мог затеять драку с мирными жителями, под помрачением крепким алкоголем разума. Не мог… Он не мог пасть в их глазах, выставив себя в нелицеприятном свете. Он не мог, а я — да. И пользовался этим день за днем, вкушал, пробовал. Просто это было единственное, за что Ролло Лодброка могли заметить отдельно от тени Рагнара.       Даже женщина его была желанна мной. Лагерта. Я корил себя за это, ибо так поступать было негоже, неверно, и не в каких-то правилах безумных дело, а в честности и понятиях, что были не гласны, но каждый знал о них и не осмеливался нарушать. Это было неверным, так мужчины не поступают. Я мог осквернить хоть сотню рабынь, на улице под дождем, в сарае или же прямо в их домах, на глазах у старых матерей, но не мог тронуть свободную женщину, жену брата, воительницу, что была достойна только самого лучшего. А я таким не являлся.       Я — нет, а вот он — да.       Я мог наблюдать за ней издалека, видя каждый день, как солнце ласкает золотистые кудри; мог делать и думать о чем угодно, но лишь здесь, на расстоянии. Подойти ближе даже на пару шагов не осмелился бы, сколько ни желал, а она, подобно самой яркой звезде, была недосягаемой и опасной. А Рагнар посмел, в который раз опередив меня, схватив ее грязными лапами и уложив в свою постель. Хотя я не прав: Лагерта и сама хотела этого, они любили друг друга, и счастье их чувствовалось отовсюду, лучиками солнца проникая в чужие дома. Я пытался спрятаться от него, не хотел знать и видеть, оттого и ушел жить в Каттегад, надеясь начать новую жизнь.       Моя новая жизнь означала лишь одно: отсутствие моего брата поблизости. И никто о нем не знал тут, никто не видывал такого человека, но ему и угодий отца стало мало — он явился сюда, отобрав у меня последнюю надежду на становление себя как мужчины, не заклейменным печатью конунга Рагнара.       — Ты хочешь иметь все то, что есть у Рагнара. Ролло, зачем это тебе? Отчего бы не обзавестись чем-нибудь своим? — высокий косматый Фьерд говорил дело; я исподлобья глянул на него, пытаясь сфокусировать взгляд, что гряз в тумане выпитого вина. Подтолкнув к нему очередную пинту, я ухмыльнулся и рассмеялся. Смех вышел не радостным, как мне бы хотелось того, не азартным, а надрывным и унылым: так смеется поверженный вождь, над чьей головой уже занесен клинок.       — А здесь все его, понимаешь? Куда ни глянь, везде мой брат. Он ничего чистого не оставил, ко всему приложил свою руку. — И это было чистой правдой: Лодброк был везде, во всем, во всех.       Мой брат был на редкость удачлив. Живым выбирался из языков пламени и очищал легкие, глотнув соленой морской воды. Поцелованный Тором, одаренный Одином.       Иногда мне казалось, что это я воздвиг его в некий лик величия, а сам Рагнар на деле и не был таким вовсе. Просто каждый из людей, окружавших его, отчего-то был уверен, что он все может, а значит, он велик. Но Рагнар Лодброк был таким же обычным человеком, как и многие здесь, уязвимым и время от времени поддающимся слабостям, вот только он очень умело скрывал это, отгораживаясь стальной маской бессмертия.       Он здорово просчитался с молоденькой принцессой, невестой Бьерна, которую сам же сыну и подложил. Рагнар не знал, что я все подметил. Они с Флоки шептались по углам, какие-то планы строя, дабы никто и ухом не повел об оплошности конунга. Но неожиданно он стал прокалываться в мелочах. Уж очень явна была его неприязнь к Герде, прямо-таки дикая, животная ненависть к прелестному созданию. Рагнар кидался на нее, хотя она и так дрожала вся от страха от одного его взгляда, сидела тише воды, ниже травы, пытаясь не злить лишний раз. А он провоцировал ее, это было слишком непохожим на моего брата. Чего он добивался? Трепета, ужаса в больших глазах, ненависти? Этого всего и так с лихвой в ней хватало…       Мне нравилась эта девочка. Чистая, непокорная. Она олицетворяла все и ничего одновременно. Жену такую я бы не хотел иметь подле себя: ее нельзя было оставить одну, каждую секунду опасаясь, что кто-то посягнет на трепетный бутон. Отпор она, как та же Лагерта, дать вряд ли смогла бы — ей запястье переломить можно, едва обхватив двумя пальцами сильной мужской руки. А Бьерн совершенно не следил за ней. Не будь она теперь родственницей Рагнара, девочке туго бы пришлось в Каттегаде.       Меня Герда тоже побаивалась. Не так, как брата, конечно, но это было ощутимо. Мы пересекались раз или два от силы, даже не перекидываясь парой фраз, но она содрогалась, ловя на себе мой взгляд. Скорее, это было по инерции, мол, так и нужно: если боишься Рагнара, нужно опасаться и Ролло. Меня это забавляло, она вела себя как глупый ребенок, но таким не была. Я это точно знал.       Я стал улавливать это лишь по истечении времени в некоторых манерах, легких движениях, которым значения обычно не придаешь. Я часто наблюдал за людьми издалека, когда они не готовы к этому, не обращают внимания. Намного больше можно узнать, не спрашивая ничего напрямую. Даже самый аккуратный и изобретательный лжец скидывает маску, когда не ожидает лишней публики. Она тоже расслабилась — не сразу, конечно, последовательно действовала, наперед просчитывая каждый свой шаг. Принцесса вела искусную игру, замешав в этом и самого Рагнара, и Бьерна, да и вовсе весь Каттегад. А мой умный, тщеславный братец было решил, что раскусил ее, знает все про девчонку, но он знал только то, что сама Герда позволяла увидеть, обнажая выгодные для себя стороны «правды». Стало казаться, что и Бьерн все понимал, но делал вид, что жена глупышка, которая не смыслит ничего. Он с ней заодно, и это была еще одна грань той правды, о которой конунг не смыслил.       Я подловил ее в молебнике, на рассвете, не так давно. Конечно же, племянник знал о том, где жена его проводит время ни свет ни заря. Она стояла на коленях, низко склонившись к ногам деревянного идола, нараспев произносила какие-то молитвы, разбрызгивая вокруг кровь из глубокой чаши. Девушка кланялась и кланялась, иногда лбом задевая пол, но не обращала на это внимания, словно находилась в трансе, а после, резко остановившись, обмакнула палочку в черную смолу и начала выводить символы рун на левой ладони. Закончив, она прижала ее к себе, выхватила нож, что таила под накидкой все это время, и, разрезав ладонь, не дрогнув при этом ни на мгновение, встала, улыбнувшись в пустоту. Она не была похожа на Флоки, не кричала о своем почитании на каждом шагу, но являлась еще более безумной, и это виднелось в темноте глаз.       Бьерну девочка была не по душе. Все так думали, но эта ошибка быстро развеялась, подобно сизому пеплу от дуновения северного ветра. А может, и сама принцесса, в очередной раз удивив мудростью взрослой девы, поступила верно и расчетливо подложила его под себя. Мальчик всегда хотел иметь что-то, в чем не было бы Рагнара, в той или иной степени, совсем как я, и вот Герда была великолепным вариантом для него. Красивая, воспитанная, совершенно другая, она манила, как неизведанные земли запада, что были полны золота и драгоценных камней. Ее хотелось покорить, сделать своей, подчинив, растоптать, в конце концов, показав, кто есть кто. Но высокие неприступные крепости никогда не даются легко. А Герда далась, точно рассчитав все, как только пыл Бьерна был разогрет до предела. С мягкой улыбкой и отблесками на шелковой коже она подалась вперед, прямо ему в руки, отдавая себя всю, без остатка, чем вскружила ему голову окончательно. Бьерн тысячу раз мог бы говорить, что это она принадлежит ему, однако все было совсем не так. Он принадлежал ей, она же… Она просто продолжала вести игру, что была ей по нраву.       Рагнар отправлял сына в Аллеберг — селение, где правил ярл Ньял, отец принцессы, дабы узнать, чем местный народ живет, и, прихватив с собой дракары и воинов, вернуться в Каттегад. Он строго запретил брать с собой Герду, резонно отметив, что нежной принцессе не место в тяжелом походе, который к тому же совершить нужно было в кратчайшие сроки, и Бьерн согласно кивнул. Девочка впала в истерику, прямо близ главной площади: забыв про свой статус, не стесняясь прохожих, упала к ногам мужа, пачкая в грязи бирюзовое платье. Она молила его, просила, призывала одуматься и взять ее с собой, впервые открыто выкрикнув, что Рагнар смерти ее желает, и такого момента для расправы, когда защиты рядом не будет, уж точно не упустит. Лодброк лишь усмехнулся, мол, что за бред юному созданию в голову пришел, и Бьерн, мягко улыбнувшись, притянул ее к груди, проведя ладонью по локонам.       — Моя милая девочка, — тихо говорил он, — я вернусь очень быстро, думая о тебе каждый день, когда солнце будет утопать, скрываясь за горизонтом, и когда его лучи будут озарять промозглую темную землю, одаряя теплом, подобно тому теплу, что ты принесла в мою душу. Я обещаю тебе, что волос не упадет с чудесной головки моей принцессы и никто здесь, в Каттегаде, и пальцем тронуть не посмеет тебя.       — Да как ты можешь быть так слеп! — взревела она, отталкивая мужа, вырываясь из цепкого обруча сильных рук, словно дикая кошка, царапаясь и фыркая на все его слова. — Мой муж, Бьерн, — произнесла она наконец, — знай, если это наша последняя встреча, просто знай, что в моем сердце к тебе чувства, подобные тем, что я испытываю, благодаря Богов о помощи, что они мне даруют. — Герда развернулась, убегая прочь, путаясь в подоле длинного платья, под непонимание толпы и кроткий смех Бьерна, что пытался смягчить ситуацию, сведя ее на шутку.       Мой племянник смотрел вслед девочке с таким теплом в глазах, щурясь от лучей яркого солнца, и мне показалось даже, что он впервые слышал подобные слова из ее аккуратно очерченных уст. Герда не сказала прямо слова любви, не кричала о ней во все горло, как любят делать барышни, отправляя мужа в бой или долгий поход. Но в этих тихих, робких словах смысла и тепла была намного больше. Пара фраз, сказанных ей, несли огромный посыл: Боги — для принцессы не пустое место, и кому, как не Бьерну, знать об этом.       Я долго тогда смотрел на Рагнара, который внешне всеми силами пытался сохранить спокойствие. Но спокоен мой брат явно не был. Это улавливалось в мелочах. Он напряженно сжимал кулаки, слушая ее гневную тираду, боясь, очевидно, что девчонка лишнего сболтнет, ломал пальцы, сжимал зубы. Она правду говорила, и не было в словах принцессы места веселью, да вот только внимания никто на это не обращал. Разве мог славный конунг желать чего-то плохого жене любимого сына, которую сам же в дом и привел, сделав частью своей семьи? Он долго и не ждал: как только Бьерна след затерялся в отблесках заката, утопая в горизонте, лицо Рагнара приобрело ухмылку. Эдакую злую улыбку человека, который очень долго жил ради одного момента, и вот мгновение, и то, о чем он мыслил, окажется у него в руках. Герда сразу ощетинилась, дня три вообще из дому не показывалась, тихонько сидела в своей каморке, заперев ее изнутри. Но на все был сделан верный расчет: через два дня состоится праздник, праздник в честь Фьерда, грозного бога, гневить которого принцесса не станет. А значит, выйдет на солнечные лучи, что озарят ее фигуру, и подвергнет себя опасности, о которой Рагнар уж точно позаботится.       Мне казалось, я предусмотрел все, каждую деталь и мелкие, едва различимые моменты. Однако одного, самого главного, я рассмотреть не смог: моему брату понадобится человек, который его злостный план приведет в исполнение. Он никогда бы не марал свои руки без крайней на то необходимости. И таким человеком конунг предпочел выбрать меня. Все в который раз было предельно просто, стоило лишь внимательней присмотреться к, казалось бы, скрытым вещам, что на деле лежали на поверхности, на уровне глаз.       А я не увидел их, подметил все, кроме самого очевидного. Судьба — шутница, а Боги любят пировать, глядя с Асгарда на свои творения, на детище, что породили. Я был так пьян, но вливал в себя еще и еще, мешая медовуху с крепленым темным пивом, запивая вином, и тошнота подкатывала к горлу, моля остановиться, но я не хотел. Еще и съел горстку грибов, принесенную Флоки, они расслабляли и открывали новые грани мира, помутняя рассудок, не давая мыслить здраво. Но я хотел расслабиться и не ощущать ничего — с этим галлюциногены справлялись на отлично. На душе кошки точили коготки, раздирая остатки и без того не слишком праведной души в клочья, оставляя лохмотья так и висеть, рванью спускаясь вниз. Затуманенным взглядом я глядел по сторонам, раз за разом, как назло, натыкаясь на фигурку малышки-принцессы. Она была так хороша, красивая, слишком красивая, и вновь не моя. Возможно, не будь Бьерн ее законным супругом, не видя Боги их союз, я бы поборолся за это создание и сделал бы все возможное, дабы осчастливить ее. Ежели я вообще был способен на такое. Я-то и себя счастливым сделать не способен, куда уж говорить о других…       — Она нравится тебе, Ролло?       Я дернулся, оборачиваясь по сторонам, мечась подобно раненому зверьку. Мне показалось на мгновение, что я схожу с ума, и это всего лишь голос в моей голове. Но нет, голос этот принадлежал человеку, которого я знал как облупленного уже много-много лет. Рагнар Лодброк. Конунг, правитель, лучший из мужей. Он не был пьян, как я, но то, что брат стал говорить дальше, подвергло это сомнениям. Его голос был полон ненависти, хотя брат и пытался это подавить, выходило плохо, и из глотки Рагнара лишь вылетали капли яда.       — Ее нужно проучить, брат. Помоги мне. Мы двух зайцев убьем: и ты свою похоть удовлетворишь, и девчонка место свое поймет. Она здесь никто! И никогда не будет что-то значить, давай дадим понять это ей!       Я посмотрел на него удивленно, пытаясь разглядеть приподнятый уголок рта, чтобы понять в конце концов, что Рагнар просто шутит. Однако кулак его был плотно сжат, он ударял им по столу, смотря то прямо перед собой, то на девочку. Если бы взглядом можно было бы убить, ее прах тут же витал бы среди гостей. Он подчеркнуто говорил «мы» и «нам», дабы я чувствовал, что грязное дельце не один я совершаю, но по факту все было проще: Рагнар не имел бы к этому никакого отношения.       — Что ты говоришь? Она и так не высовывается из своего дома, — тихо сказал я, и Рагнар скрипнул зубами.       — Ты ничего не знаешь, Ролло! — жестко произнес он, стараясь не перейти на крик. — Из дома не высовывается, а молебник уже весь измазан ее рунами, на смерть заговоренными. Эта змея нашей смерти ищет! — Я качнул головой, отмахиваясь от него, отпил еще, уволившись лбом на ладонь, что выставил перед собой. Рагнар рассмеялся, я услышал шуршание — наверное, он встал, собираясь уйти. — Я так и думал, Ролло, то, что ты говоришь, и то, что ты делаешь, — две разные вещи. Ты боишься, и даже эту девчонку боишься, потому что она даст тебе отпор. Такую женщину никому из нас в жизни не поиметь, их просто нет здесь, а Бьерну она и не нужна вовсе, он шарахается от нее, как от прокаженной.       Я вновь посмотрел на него, приподнимая мутный глаз, и отмахнуться бы вновь, дабы ушел он прочь, но я был под влиянием, что гораздо сильнее Ролло Лодброка. Врать себе смысла не было: я хотел ее, и Герда была запретным плодом, что никогда мне не достать. Но я услышал прямое разрешение, позволяющее мне исполнить желание, которое в глубине души извивалось с самого первого дня. Я поднялся, качнувшись в сторону, посмотрел на Рагнара и усмехнулся.       — Зачем это тебе?       — Я хочу уткнуть ее в грязь этим беленьким личиком, дабы она знала, какие права имеет здесь. Я говорил с Бьерном, ему все равно, до этой девки ему нет дела. Вот и подумал, чего тебя не порадовать, ну и себе не подсобить, раз уж дело такое.       Мой брат врал, в каждом слове я видел ложь, и она была столь явной, что пылала вокруг его силуэта пламенем. Но я этого хотел, и на чувства принцессы мне было наплевать. Бьерн там, так далеко отсюда, вернется через неделю-другую, а шанса столь манящего более не выпадет никогда. Я жил всегда лишь ради того, чтобы заиметь хотя бы что-нибудь, что принадлежит Рагнару, омрачить это, окунув в грязь. А девочка тоже в какой-то мере принадлежала ему — он ведь ее нашел и сюда приволок. Я хотел этого, борясь с чувством ненависти к самому себе, зная, что не способен идти против инстинктов, но знал это и Рагнар, который, воспользовавшись ситуацией, в очередной раз все обернул в свою сторону. И в голове все смешалось, превращаясь в одно размытое пятно из ярких красок и отголосок звуков: люди, алкоголь, огонь. Я сделал шаг вперед и пошел вслед за ним, идя, по обычаю, на поводу, дабы совершить самый гнусный поступок в своей жалкой жизни.