Когда Боги покинут нас

Рагнар       Иногда тайным желаниям, что кроются где-то в самых темных закоулках души, правильнее было бы там и покоиться, никогда не вырываясь на свет. Некоторым мечтам лучше мечтами навсегда и оставаться.       Я оглядел свои владения, стоя на краю одной из вершин, что громоздились над Каттегадом, открывая его, предоставляя словно на ладони. Это все было моим — эти земли, люди и заботы. Заботы и проблемы их тоже давно были моими. Признаться, я хотел этого, всем сердцем грезил о том, как стану конунгом, подчинив себе всех вокруг; как завоюю новые земли, расширив территории; как уничтожу неверных, отдавая их в дар Богам, и пополню казну, дабы мои люди не знали ни единой нужды. Я всегда хотел для них только самого лучшего, жертвуя всем тем, что было и есть у меня. Жертвуя собой.       Но все же со временем я стал ловить себя на угрызающей мысли, которая маленькими, цепкими ноготками воткнулась в голову: получив то, о чем мечтал, я не испытал счастья. Нет, я, конечно, был рад, первые мгновения и вовсе в эйфории находился, ведь теперь я мог помочь своим людям, вытащив нас из грязи и дав все то, что они заслужили, чего был достоин каждый из них. А внутри оказалась пустота… Это удивило меня. Я было решил, что все это от неожиданно свалившегося на меня бремени, которое нести отныне предназначалось лишь мне, а бремя это зачастую было слишком тяжелым, словно выплавленное из дорогого, ценного металла, оттого и неподъемное настолько, потому что слишком важное. А потом неожиданно осознал: мне нечем было грезить теперь, я-то и был уверен в себе, в том, что мне удастся стать конунгом, королем, правителем, но мы всегда верим в себя, насколько бы наши желания безумными ни были бы. Все живут мечтой, и чаще всего мечта эта невероятна, неисполнима — на то она и мечта, недосягаемая, далекая и такая желанная, как самая яркая звезда в августовском ночном небе или же красавица-принцесса для нищего рыбака, чьи кисти покрыты глубокими морщинами от едкой морской соли.       А что бы сделал он, этот самый рыбак, получив неожиданно в свои объятья ту самую далекую и желанную? Обезумев от счастья, попытался целый мир к ее ногам бросить, выстлать дорожку из горного хрусталя и шелками окутать, но вышло ли бы это у него? Хватило бы всех его сокровищ, что по крупицам собирались долгие годы, дабы дать девочке то, к чему она привыкла? Навряд ли. А что было бы дальше? Мужчина понял бы, наверное, очень скоро, что и хозяйка из принцессы никакая — ни готовить, ни за скотом смотреть она не может. Ей бы все резвиться, плясать на приемах да пирах, а на большее она не способна. Что бы тогда осталось от его такой внезапно сбывшейся мечты? Прах, который черным пеплом разлетелся по округе от легкого дуновения ветерка, подобно надеждам, что роились в простой душе. Все мы получаем то, что смогли бы осилить, и незачем пытаться урвать большую пинту медовухи, если тебя косит уже от пары десятков грамм.       А я урвал, да и осилить смог. Если быть откровенным, осилил бы еще несколько бокалов наперед. Но моя мечта начала сводить меня с ума, слишком уж тяжела была она и невероятна, а оказавшись в руках, подобно сверкающему бриллианту, предстала невесомой, едва различимой на широкой мужской ладони, что потерять ее было делом пары мгновений.       Я стал думать все чаще: этого ли я хотел? Да и что было бы, останься я обычным земледельцем? Разводил бы свиней и гусей, выращивал овощи на грядке вместе с сыновьями. Мы никогда не голодали ранее; еды, крова — всего достаточно было нашей семье, но было раньше что-то иное, отличительное от того, чем я довольствовался сейчас. Нет, я не власть имею в виду, не статус конунга, короля… Раньше мы были счастливы. Я, Лагерта, мой сын Бьерн и дочь Гида. Да, в этих воспоминаниях никогда не было Аслауг. Никого из них не было в моей настоящей счастливой жизни.       Я позвал Бьерна к себе в один из вечеров, устроившись у огнища с большим сосудом вина. Языки пламени вырывались в разные стороны, грозясь ужалить, зацепить, и я с улыбкой проводил пальцами над ними, время от времени одергивая руку, когда жар становился особенно невыносим.       Мой сын пришел быстро, но явно нехотя, и встал напротив, уперев руки в бока. Он кивнул головой, мол, что тебе нужно, а в его глазах поблескивало пламя, ведя какой-то дикий, замысловатый танец.       — Присядь, Бьерн, — попросил я, похлопав по пустому месту рядом с собой. Он помялся несколько секунд, но все же завалился на землю, руками обхватив колени, все также продолжая смотреть на огонь.       Ему было все равно, для чего я позвал его, — он считал минуты, дабы встать и, развернувшись, быстро уйти в темноту. Когда это произошло? Когда мой сын потерял ко мне интерес? Да и я давно уже упустил тонкую ниточку, что вела когда-то к его душе.       — Помнишь, когда ты впервые со мной пришел в Каттегад, чтобы браслет получить? — Он растерянно кивнул. Взяв бокал с вином, я всунул его в руки Бьерна, подняв свой, призывая удариться ими друг о друга, и, выпив, продолжил: — Мы остановились тогда на ночлег недалеко от одного из десятков водопадов и разожгли костер, подобный этому, чтобы пожарить птицу. Я спросил тогда у тебя, сын мой, готов ли ты принять браслет и стать мужчиной. Ты ответил: «Конечно, отец, я долго этого ждал». Тогда я произнес: «Какова задача мужчины?» Ты улыбнулся: «Сражаться и защищать свою семью». — Я запнулся и посмотрел в глаза Бьерну, видя в них растерянность и отголоски воспоминаний. Наверное, сейчас он перебирал в голове мгновения, выискивая то самое, а найдя где-то в потайных закоулках души, улыбнулся, совсем как тогда. Расплылся в теплой улыбке, напоминая маленького мальчика, того самого, с которым мы были счастливы все те годы до злополучного похода в Каттегад. — Так я хочу спросить тебя, Бьерн, что произошло с тобой? Отчего же ты, позабыв о своей семье, оставил ее, перестав защищать? Отчего отдаешь на растерзание другим, не заботишься, не вспоминаешь?         Он резко дернулся вперед, полностью развернувшись ко мне, задел бокал с вином, и жидкость расплескалась вокруг, медленно впитываясь в растрескавшуюся почву.       — Семью свою я не оставлял! — жестко произнес он. — В моей семье был отец Рагнар — фермер, землевладелец, что любил свою жену Лагерту, сына и дочь. Вот кто был моей семьей. А сейчас я вижу перед собой Рагнара Лодброка, правителя и конунга, чьей женой зовется проникшая в уютный дом, поближе к очагу, змея Аслауг. А сестра моя мертва. Той нашей семьи, которую я божился защищать, давно уже нет. И ты знаешь об этом. — Он замолчал, нервно сглотнул. Ему с трудом дались эти слова, но я чувствовал, что он давно уже носит их внутри себя. Это была правда, грубая и горькая, но простая, прозрачная истина, на которую возразить мне было нечего. — А теперь у меня есть жена, — продолжил он, встав на ноги, — это и есть моя семья, и ее я буду оберегать. — Бьерн глубоко вдохнул, еще раз заглянул мне в глаза, развернулся и бросил в темноту, отдаляясь прочь: — Даже от тебя, если это потребуется.       После я опрокинул в себя еще не один бокал, смотря на огонь и смеясь. Вот так все обернулось, и я сам оказался виноват во многом. Я сам предал свою семью, погнавшись за мечтой, а мечта, исполнившись, потребовала жертву. Или эту жертву взял себе сам Один, не знаю точно, но ясно было лишь одно: разрушил я все своими же руками. В поисках лучшего, чего-то далекого и манящего, я упустил настоящее, пусть и не столь яркое, но родное и трепетное, то счастье, которое было бы со мной всю оставшуюся жизнь. А сейчас я сидел тут, возле этого костра, заливая в себя спиртное, чтобы забыться, а после пойти к женщине, которую не любил, видя каждый день другую, от которой все так же, как и раньше, сходил с ума. Что сказал тогда Флоки, впервые увидев маленького Бьерна? Еще одну истину, на которую я не обратил внимания в тот момент, ведь все это казалось таким несущественным, далеким и неисполнимым. У меня было все, хоть и не являлся я верховным конунгом, но у меня было все остальное помимо этого.       — У тебя глаза отца, к сожалению. — Флоки близко наклонился к его лицу.       — Почему к сожалению? — усмехнулся я.       — Значит, он будет таким же, как и ты, поэтому захочет стать лучше тебя, а ты его за это возненавидишь.         Я засмеялся тогда, да и строгость с лица корабельщика исчезла, что, как обычно, и не ясно стало вовсе, шутит он или говорит серьезные вещи. Во Флоки была эта черта; нужно слишком хорошо знать этого человека, дабы различать, что он имеет в виду. Он часто говорил мудрые вещи, но говорил их так, что и не понять было, о чем этот странный человек ведет речь. Но я научился понимать со временем, по истечению многих лет нашей настоящей дружбы, научился различать истину его мыслей. И тогда я тоже принял к сведению эти колкие фразы, брошенные в пустоту; не показал виду, но понял, что очень скоро пойму, прав ли бы мой друг на этот раз. А Флоки так редко ошибался.       Годы шли дальше, я пытался приструнить Бьерна, ставя его на место. Они сменяли друг друга, даря то прохладу осени, то пение ранних весенних птиц, но я замечал, как мой сын взрослеет, становясь все крепче и мужественнее, и понимал, так отчетливо и до смеху легко, что Флоки, мой старый добрый Флоки, все же не допустил ошибку и в этот раз. Я сожалел об этом: быть может, тогда, не услышав я эти слова, все шло бы иным путем? Всю свою жизнь я не был бы зациклен на том, что этот мальчик меня превзойдет, оставляя имя Рагнара Лодброка в темноте. Ведь это же был мой родной сын, и я, наоборот, все сделать должен был бы для того, чтобы он меня превзошел, но вот только обычное человеческое самолюбие твердило об обратном. Оно сказало мне, что допустить этого я не имею права. Про нас должны были вспоминать, говоря: «Это Бьерн, сын великого Рагнара Лодброка», а не: «Этот старик, Рагнар, отец того самого Бьерна Железнобокого». Так я и жил, боясь, что самый близкий мне человек переплюнет мои достижения и станет в истории значимее и весомее, чем я сам.       Помимо прочих недостатков я имел и еще один. По иронии судьбы, этим недостатком для меня являлся такой же близкий человек, с коим приходилось бороться большую часть жизни. Ролло. Мой старший брат.       Он был славным воином, яростным, ожесточенным. Именно таким настоящий викинг и должен был являться; неумолим в бою, с горящими глазами, Ролло не щадил никого, кто вставал на пути. Он испытывал мало чувств, особенно светлых — любовь, милосердие — они вряд ли ему были знакомы, но было одно, явно выбивающееся среди прочих. Зависть. Мой брат Ролло испытывал жгучую зависть ко мне и не мог смириться с этим ни за какие сокровища, кажется, всего мира.       Он всегда твердил, что мы не равны, сколько бы в обратном его я ни пытался убедить. Нужно ли говорить о том, что когда я стал ярлом, выиграв в поединке, все попытки смягчить ураган, который звался Ролло, потерпели крушение? Он сразу дал мне понять, какую обиду затаил внутри себя. Все подходили ко мне, поздравляя, ликуя, какие-то слова наставления говоря, а брат лишь обнял, близко наклонившись к самому уху, и прошептал тогда: «Как же теперь мы можем быть равны, Рагнар?» Улыбнулся и отошел прочь, смотря отстраненным взглядом куда-то вдаль, рассматривая что-то известное лишь ему одному. И эти объятья… Я долго еще вспоминал о них после. Они были словно первым звоночком, что должен был мне дать понять, мол, тут что-то не так, Рагнар, близится знатная буря, которой ты еще не видывал. Но я упустил это, а зря! Должен был заприметить, прочувствовать, осознать, и, быть может, тогда всего, что происходило дальше, можно было бы и избежать. Но я не заметил и не почувствовал, мне было вновь не до этого — я, как обычно, нашел дела поважнее самых близких людей.       Я знал, что Ролло предаст меня. Когда и как, разумеется, не имел понятия, поэтому просто ждал, когда над домом сойдутся черные тучи и, столкнувшись, содрогнутся, обрушившись на землю ледяным градом. Просто зависть — одно из тех самых сильных чувств, что мы можем испытывать, пронося через всю свою жизнь. От него откреститься тяжелее всего.       Ролло был одинок. У моего брата не было семьи, жены, детей — того, чего действительно не хватает, дабы себя счастливым назвать. Поэтому он вновь поддавался искусительнице, имя которой — зависть, и грезил моей собственной семьей. Я видел, как он смотрел на Лагерту, знал, что желает ее, но молчал. Он хотел иметь все то, что было ему недоступно. Ролло легко мог взять любую рабыню, прямо на улице или в грязном хлеву, лишь бы только убедиться в очередной раз, что может заиметь все, чего душа его желает. Да вот только к безропотным прислужницам он быстро терял интерес. Он желал кого-то недоступного, запретного, чистого. Сколько мужчин так же, как и он сам, могли насиловать этих рабынь? Много, счет шел на несколько десятков, а Ролло хотел ту, что принадлежала бы только ему одному. Я заметил даже, что он и на глупышку Герду однажды посмотрел с неподдельным интересом, облизав пересохшие губы, и нервно сглотнул, плотно зажмурив глаза. С Бьерном так он точно никогда бы не поступил — уж слишком сильно была его любовь к племяннику, но девчонка покоя Ролло не давала.       Герда олицетворяла многое из того, что хотел бы, наверное, каждый из мужчин здесь, в Каттегаде. Девочка была одной из нас, скандинавкой, но совершенно не похожей на женщин отсюда. Ее черты были более тонкими, выразительными, маленькими. Аккуратный нос, но большие глаза, очерченные губы и впалые щеки. Она была слишком тощей, но я не мог отрицать того, что принцесса была на редкость хороша. Что бы там Бьерн ни строил из себя поначалу, как бы нос ни воротил, высказывая свое «я мужчина, и я сам буду решать», она зацепила и его. А точнее, как мне показалось, ему более приглянулась перспектива того, что эта девочка будет его, и, видя реакцию на нее посторонних мужчин, он горделиво задирал подбородок вверх. Но мне нужна была для сына глупая красивая девчонка, а я получил женщину, что была сама себе на уме, расчетливая, неторопливая. «Ей Боги силу придают и верный путь указывают», — сказал как-то Флоки. — Она еще себя покажет, Рагнар, нужно лишь время». Он кинул эти слова в воздух, как обычно, между прочим, но они зацепились в моих мыслях острыми цепкими ноготками. Это только начало, я был уверен, и с этим нужно было что-то делать.       — Скинуть бы мне пару лет, и я бы поборолся с Бьерном за девчонку! — Изрядно выпивший Ролло потрепал меня по плечу. Что это было? Так сразу и не припомнить… Ах да, пир в честь женитьбы моего сына. Я ухмыльнулся, отпив медовухи и засмеялся. И сам бы не отказался от девочки — не в жены, конечно, ее брать, но так, дабы интерес утолить, было бы весьма занятно. — Согласись, Рагнар, — продолжил Ролло, — она хороша.       — Она совсем еще девочка, — резонно отметил я.       — Да, — он кивнул, — но время не стоит на месте. Год-два, и она станет еще краше. Я по-доброму завидую твоему сыну, он урвал диковинную вещицу в свою сокровищницу.       Но я отчетливо осознал, именно тогда, на пиру, будучи пьяным, но сохраняя чистоту разума, что Бьерн урвал далеко не драгоценный редкий камень. Это я сам ему в дом закинул ядовитую, опасную гадюку, которую и днем с огнем не сыскать больше нигде.       Провидец говорил мне, что смерть моя придет от укуса змеи, и вот теперь я сидел, вглядываясь в искры, вырывающиеся из пламени, что тут же прогорали, исчезая в темноте, так и не успев долететь до земли, и понять не мог, что же он имел в виду. Говоря загадками, раз за разом он оставлял больше вопросов, чем давал разъяснения и вносил какую-то толику ясности в запутанные мысли. Если же он говорил про эту «змею», в лице красавицы-жены моего сына, то я понимал лишь одно: я должен избавиться от нее быстрее, чем она избавится от меня, приведя страшное пророчество в силу.