Когда Боги покинут нас

Герда       В первый раз я не хотела, чтобы наступало утро. Я молила Одина, просила Тора, чтобы солнце не встало над нашим домом сегодня. Я боялась открыть глаза, даже перевернуться на другой бок, лицом к окну, ведь я точно знала, что все мои мольбы бессмысленные. Знала, но все равно продолжала шептать строки, сжимая пальцами вырезанного из дерева идола, вглядываясь в потолок, словно могла рассмотреть на нем очертания Асгарда, а там — лишь пустота.       Это была самая долгая ночь в моей жизни.       Я с ужасом ждала этого дня вот уже больше года, каждый раз пытаясь придумать что-то такое, что помогло бы переубедить отца в его диком решении. Мой отец — король Ньял, что лишь недавно стал им, будучи ранее ярлом, пришел к удивительной идее выдать меня замуж за Бьерна Железнобокого, сына великого Рагнара Лодброка. Со всех сторон я только и слышала об этих мужчинах: о том, как красив и славен Рагнар; о том, насколько похож на него Бьерн. А мне было противно, было не по себе от одной только мысли, что этот жестокий человек будет прикасаться к моему телу, хватать его грубыми, мозолистыми руками и просто пользоваться, как делает это мой отец с матерью. Хотя вряд ли сам Бьерн рад этому союзу: он молод и здоров, у него наверняка есть любимая там далеко, в том месте, которое совсем скоро станет моим домом. Нет, это смешно, как он может любить? Мужчины не знают, что такое любовь. Я передернула плечами, словно от холодка, что ворвался в приоткрытое окно, и легко провела пальцами внизу живота, кривясь от мысли о том, что это все будет принадлежать тому, кого я так ненавижу уже сейчас.       У меня тоже не было любимого, и душа разрывалась оттого, что уже никогда и не будет. Это давило, это причиняло сильную боль там, где-то глубоко внутри. Это что-то цеплялось за органы длинными когтистыми лапами и тянуло то вниз, то вверх. Может, проще было бы закричать? Выплеснуть это наружу, заливая все вокруг этим ужасом и страхом перед неизвестностью, что ждала в чуждом доме. У Бьерна было, да и будет, еще много женщин, красивых, сильных, славных. Никто не станет препятствовать ему в любовных утехах, у мужчин с этим легче — он может иметь столько женщин, сколько пожелает. По отношению ко мне у сына Рагнара было только одно обязательство — зачать как можно больше наследников. Вот что пугало больше всего: как же дочь ярла, что всю свою короткую жизнь прожила с огромной любовью лишь к одному человеку, может принадлежать кому-то еще? Как же ее может кто-то использовать, как могут отдать, словно ненужную вещь? Все же я соврала, когда сказала, что никого не любила ранее, любила, причем очень и очень сильно. Я жила с огромной любовью в сердце.       Я любила себя.       А мать смотрела с жалостью, ее глаза были влажными при одном только взгляде в мою сторону, но перечить отцу она бы не стала. Прошло столько времени, как ее силой выдали замуж за ярла Ньяла, а она все еще не смогла с этим смириться. Это, на самом деле, было не в ее пользу; до сих пор из их спальни доносились крики. Я знала, отец силой берет мою мать, и я понимала, что это и есть мое будущее. И я часами лежала на постели, прижимая ладони к ушам, надеясь заглушить эти сдавленные стоны, всхлипы и звуки тел, что соприкасаются друг с другом. Наверное, легче было бы просто смириться, смириться с неизбежным и принять это как должное. Если бы не Бьерн, то был бы другой мужчина, ведь это участь женщин из богатых семей, чьи отцы занимают важный статус в стране, — быть живым товаром, одним из звеньев в длинной цепочке. Как самые дешевые потаскухи… Судьба — странная вещь. Теперь я еще и именовалась принцессой, это слово было столь диким для северян, что внутри меня все сжималось, когда кто-то произносил: «Принцесса Герда». Если бы я могла откреститься от этого титула, то сделала бы все для этого возможное. Может, мать права, мне еще и повезло с выбором отца: на месте молодого и подающего большие надежды Бьерна мог быть бы жалкий скрюченный старик, при одном взгляде на которого мурашки бегут по коже, а его морщинистое лицо растягивается в наглой ухмылке от мысли о предстоящей ночи.       Если верить моим служанкам, Бьерн красив.       Я никогда не была дальше нашего городка, только, разве что, в горы взбиралась и уходила глубоко в леса, чем вызывала гнев отца и непонимание в лице матери. Я чувствовала себя свободной вдалеке от дома, это было странно и неправильно, дико даже. Ветер подхватывал расплетенные пряди, трепля их и путая в маленькие узелки. И моря я никогда не видела, наше поселение было далеко от большой воды. Я грезила мыслями о том, как окунусь в черные холодные воды, как начнет пощипывать кожу морская соль и волосы будут прилипать к спине и плечам.       Мать и отец ездили в те края, они гостили у ярла Рагнара, и тогда, по всей видимости, Ньял и принял свое решение. Девушки, что прислуживали мне, были свободными женщинами, мы с ними были кем-то вроде подруг, и они рассказали впечатления о далеких землях. Восхищались этим странным мужчиной по имени Бьерн, смеялись и говорили, что многое бы отдали, чтобы провести ночь в его постели. У меня все внутри сжималось от этих мыслей, особенно когда Сири начинала описывать его сильное тело, аккуратно собранный хвост на затылке, как вздымается его грудь, когда он соревнуется с кем-то в борьбе или как разносится его чистый смех по округе, отражаясь эхом от высоких гор, и пропадает в воде. Будь я маленькой девочкой, которой рассказывают о чудесном, каком-то несуществующем идеальном мужчине, то наверняка бы влюбилась и грезила о встрече и кратком взгляде. Но я уже давно перестала быть глупым ребенком. Я понимала, красивые мужчины жестоки по отношению к своим женам.       Я вскочила с кровати, волна жара окатила с ног до головы, словно кто-то поднес подожженный факел к моему лицу. Но рядом не было никого. Тишина. Здесь впервые так тихо. Я слышала тонкий шепот водопада, что далеко в горах, крик хищной птицы высоко в небе, и мне стало страшно. Эта тишина не успокаивала, она рушила мой покой, рушила привычный круг, в котором я жила, разрывала его и раскидывала части по разным сторонам. Эта тишина рушила меня, меняя внутри что-то важное, стирая привычные черты на чуждые и незнакомые мне, что так походили на черты всех знатных, но таких несчастных женщин. Я медленно наклонила голову вниз, с неохотой, с опаской. Посмотрела на свое отражение в чаше с водой, что так заботливо оставили служанки для меня перед сном. Ударила ладонью по ровной, гладкой поверхности, еще и еще, и еще. Пока вода почти вся не оказалась на полу, в мокрых пятнах на моей ночной рубашке, лице, в волосах. Била до того, покуда на осела на пол с громкими криками и горячими дорожками слез, что быстрым потоком бежали вниз. Яростно растирала пальцами по лицу следы моей слабости. Цеплялась ногтями за нежную кожу, оставляя на ней красные расходящиеся следы, немного больно.       Hо эта боль ведь ничто, верно?