Anarchy in The U.K./Анархия в Соединенном Королевстве

КОРОЛЕВСКИЙ ГВАЛТ Сорвиголова Мойра обменяла пурпур… на рыжего? Всплыли новые шокирующие фото, на которых леди Мойра МакТаггерт находится в объятиях мужчины, определённо НЕ являющимся принцем Уэльским. По неподтверждённым данным стало известно, что этот человек не кто иной, как ирландский телемагнат Шон Кэссиди, но папарацци волновало нечто иное, чем его лицо. Сможет ли Мойра убедить Чарльза простить её за очередной проступок? И сможет ли народ Великобритании принять её в качестве королевы после этого? ПИШИТЕ ваши отзывы на… Офисный телефон Чарльза зазвонил. Не дав своей собеседнице вставить и слова, он сказал: — По крайней мере, ты выглядишь просто шикарно. — Ха-ха-ха-ха-ха, — голос Мойры звучал не удручённо, а скорее зло. Чарльз знал: её ни капли не волновало то, что практически весь мир увидит фото топлесс — это был не первый раз, когда фотографии её полуобнажённого тела появлялись на страницах таблоидов. Однако теперь перед ними встала большая проблема. — Они обещали нам, что вся территория будет полностью изолирована. — Я понимаю. Они сделали что могли. Но папарацци с каждым разом становятся всё изобретательней. Мойра застонала: — Как долго мы продержались на этот раз? — Шесть недель? Нет, два месяца или около. И сейчас мне нужно показать своё явное недовольство. Может быть, тебе стоит уехать в Париж и попасться фотографам без макияжа, как будто ты очень расстроена, или что-то вроде этого? — Чарльз, нет, — её голос стал тише. — Сколько времени мы собираемся продолжать всё это представление? В данный момент Мойра была одной из пяти людей во всём мире, которые знали о том, что наследник английского трона — гей. Когда-то Чарльз надеялся, что ему удастся раскрыться. За год до поступления в университет он рассказал правду своему отцу, и тот принял это с гораздо большим пониманием, чем Чарльз смел надеяться. — Ты ведь осознаёшь, что ты не первый. — Да. — Я всегда думал, что вы с Мойрой… — Мы всего лишь друзья. На самом деле, у меня никогда и ничего с ней не было. — Я надеюсь, ты осторожен? — Да. Не беспокойся, в прессе ничего не появится. Я обещаю. — Ты мог бы просто найти девушку, которая не станет возражать. Не то чтобы ей нечем будет утешиться. И таким образом у тебя хотя бы родятся дети. — Люди больше так не живут. — Мы не живём как обычные люди, Чарльз. У тебя, как и у меня, нет возможности делать то, что захочется. — Я понимаю это. Я хочу выполнить свой долг. Но… Я не могу жениться на ком-то под фальшивым предлогом. Когда-нибудь правда всё равно выплывет наружу. И это будет куда хуже. — Возможно. Он помнил тяжёлый вздох своего отца и легкие, намекавшие на улыбку морщинки в уголках его глаз, от которых на мгновение стало чуть легче. — Королевский род могут продолжить дети твоей сестры — но у нас ещё есть время, чтобы обсудить это, — сказал он. — Скорее всего, ты проведёшь несколько десятилетий, будучи принцем Уэльским. Это даст нам возможность принять все необходимые меры. Чарльз был не в силах сказать хоть слово. Он просто кивнул, чувствуя такую огромную благодарность, что ему пришлось сглотнуть комок в горле. — Тебе придётся соблюдать крайнюю осторожность ещё какое-то время. Даже больше, чем крайнюю. Если всё станет известно публике до того, как я займу трон, мне будет сложнее защитить тебя. Твои дед и бабушка — они… не настолько современны, не так ли? — Нет, сэр. — Но времена меняются. Медленно, тем не менее меняются. Если у публики будет достаточно времени, чтобы привыкнуть к новостям, ты выдержишь это. Итак, идём. Поговорим с твоей мамой вместе. Даже тогда Чарльз подумал о том, что его отец чересчур оптимистично оценил возможную реакцию толпы. Но никто не мог знать о трагедии, которая обрушится на них всего лишь семь месяцев спустя: благотворительная поездка в Австралию и Новую Зеландию. Шторм в Коралловом море. Бульварные газеты неистовствовали над каждым обломком корабля, выкинутом на берег. По всему интернету разлетелись ужасающие фото разбухшего трупа того, кто когда-то был любящим отцом и хорошим человеком — и даже это казалось лучше осознания одной вещи: тело матери Чарльза никогда не будет найдено. Формальное присвоение Чарльзу титула Принца Уэльского произошло до того, как он окончил университет. Тогда же начались взлёты и падения Рейвен от нормального поведения подростка к тому состоянию, которое она с трудом могла выносить. Учитывая то, что здоровье дедушки с каждым годом становилось хуже, всё большая и большая ответственность ложилась на плечи Чарльза. Ложь — с ней он и Мойра жили уже около десятилетия — представлялась единственным возможным выходом. Теперь ему самому приходилось использовать лицемерие, чего он когда-то так стремился избежать. — Не знал, что ты передумала насчёт того, чтобы стать королевой, — сказал он. — Ох, Чарльз… — Ты хотя бы видела все те драгоценности, которые тебе удастся надеть? Мы говорим об очень ценных цацках… А люди вообще ещё используют это слово? — Нет. И, даже если я выйду за тебя, мы оба окажемся запертыми в ловушке этой лжи навсегда. Я не думаю, что смогу выдержать. А ты? Устало потерев висок, Чарльз ответил: — Думаю, мне придётся. — Это не так. Клянусь тебе, это не так. — Я должен стать Верховным Главой церкви, которая не склоняется в поддержку священников-геев и гей-браков. Я обязан буду управлять страной, стремящейся к прогрессу, но совершенно не готовой к королю-гею. Мой отец — а он был мудрее в политике и гораздо более любим народом, чем я когда-либо стану, — возможно, он смог бы смягчить ситуацию. Может быть. Но все шансы на то, что я смогу сделать камин-аут, умерли вместе с ним и мамой. — Отрекись. Оставь трон своему дяде. — Ты, как и я, прекрасно знаешь, что я не смогу так поступить. Если я отрекусь, то трон перейдёт к моей сестре. Принцесса Маргарет Каролина Фрэнсис Джорджиана была известна в прессе как Мег. Она изо всех сил сопротивлялась этому прозвищу, с возраста четырнадцати лет настаивая на том, чтобы друзья и брат называли её Рейвен. Королева Рейвен. Да никогда в жизни. — Это будет худшим из всего, что я могу сделать с кем-либо. — Нет, Чарльз, — спокойно произнесла Мойра. — Самое худшее, что ты можешь сделать, — это провести во лжи всю свою жизнь. Как всегда, эта тема заставила его почувствовать себя крайне неудобно. — Я не могу, не сейчас. Люди подумают, что ты сделала меня геем при помощи своих… где же это… а, да. Своих «бегающих глазок и высоких каблуков». — Боже, я хотела бы иметь возможность… просто взять их и дать им по… ох, да даже не знаю по чему. Я могу выйти за тебя, Чарльз, из-за королевских драгоценностей, но я заслуживаю получить ещё тиару. Как минимум. — Будет у тебя тиара. И моя вечная благодарность, — он отложил в сторону экземпляр «Sun», устроив его на краю серебряного чайного подноса. — Хотя бы на время давай разыграем классический трюк с отчуждением, хорошо? У меня на носу тур по Африке, так что это даст нам возможность выиграть немного времени. Мы можем «воссоединиться» в Балморале во время игр горцев, и после этого — после этого, обещаю, мы поговорим о том, что, ну, ты поняла: что нам делать дальше. — Честно? — её голос звучал гораздо счастливее, чем он ожидал. И не то чтобы Чарльз не знал, каким бременем всё это было для Мойры, но искреннее облегчение в её тоне напомнило ему о том, как много она сделала для него. — Честно-пречестно. — Я знаю, что если мы продолжим, то тебе будет только тяжелее. Он вздохнул. — Как будто для нас вообще когда-то существовал легкий способ решения проблем. Повесив трубку, Чарльз свернулся в своём кресле с высокой спинкой. Гловер развёл огонь в камине ещё до того, как Чарльз встал к завтраку. Унаследованные им от матери пожилые корги спали рядом. Большинство людей были бы удивлены благородной дряхлости этой комнаты. Всё в ней ощущалось лучшим для своего времени, но средний возраст мебели равнялся примерно шестидесяти годам. Обивка износилась, бесценные ковры, лежавшие на шикарном бледно-розовом покрытии, были модными в восьмидесятых, и ни дня после. Но то, как выглядела комната, едва ли было важным, потому что её не видел никто, кроме его семьи, самых близких друзей и наиболее доверенных слуг. Несмотря на потолки высотой в двадцать футов и картину Ренуара на стене, это была одна из немногих драгоценных уютных комнат в Кларенс-Хаус. Удобная. Место не для демонстрации вещей, а для защиты людей. В этом и заключалась вся проблема, подумал Чарльз. Он был рожден для роли, которая требовала от него занять своё место в музее и навсегда отказаться от настоящего дома. ** Наследник с разбитым сердцем решил развеяться на сафари. И ВЫ ЗА ЭТО ПЛАТИТЕ! Эрик вздохнул, увидев заголовок статьи. Он был не в восторге от своего последнего задания, но, по крайней мере, мог написать нечто лучшее, чем обычный мусор из бульварных газет. Его редактор сразу же замечал любой признак халтуры и прямо сказал ему об этом по телефону, когда отправил Эрика на север Кении. — Да ты, должно быть, шутишь. Я обозреватель экономической политики, Роджер. А не потомственный аристократ, играющий в крикет на плато. — Ты ведь хочешь перевестись в Лондон уже около года, верно? Тогда покажи мне, что ты командный игрок, и мы покончим с этим. Потому что именно так поступают в команде, когда шеф их управления в Найроби оказывается беременной и нуждается в постельном режиме. Команда сплачивается, чтобы предоставить миру вожделенные новости о потомственных аристократах. Кроме того, три дня на роскошном сафари-курорте? У тебя были задания и похуже. Через два дня Эрик в конце концов согласился — только потому что осенний сезон дождей продлился на несколько недель дольше, чем обычно. Вместо наблюдения за тем, как принц Уэльский болтает всякий вздор перед различными выдающимися гостями, он будет более-менее привязан к своим апартаментам. Да, здесь даже скромный репортёр получал личные апартаменты. Этот курорт не предлагал ничего другого — огромные кожаные диваны, широкий бронзовый вентилятор с лопастями в виде пальмовых ветвей, антикварный стол, королевских размеров кровать из меди и личные вещи, которые заставляли Эрика чувствовать себя немного похожим на Хемингуэя. Это казалось совершенной нелепостью, и он не позволял себе купиться на уловку, но после двух дней непрекращающегося дождя его стойкость начала сдавать позиции. К этому времени всё его взаимодействие с объектом было ограничено лишь взглядом издалека на пресс-конференции в Джомо Кеньятта. Вся активность на открытом воздухе была отменена из-за непогоды, так что принц, скорее всего, встречался с высокопоставленными лицами на частных приёмах. Сначала Эрик был раздражён, пока не понял, что тут скрыта отличная возможность. Вместо того чтобы сочинять штампованный вырезанный и вставленный текст о внешности королевских особ, он занимался составлением биографий тех людей, которые приходили, чтобы увидеть принца, узнавал их мнения о том, что могла сделать для них Британская монархия, тогда как их правительства не были способны этого добиться. И весьма ловким казалось (по его мнению) указать, сколько аспектов общества пришлось сломать для того, чтобы чёртов принц Чарльз стал чьей-то последней надеждой. Практически сделав всю свою работу, он мог наслаждаться роскошными апартаментами. И звуками дождя. О, да чёрт возьми, была середина дня, ему некуда идти и нечего делать. Эрик хотел полностью погрузиться в Хемингуэя и порадовать себя бокалом рома. Он налил под два пальца рома в стакан из роскошного бара и вышел на закрытое крыльцо. Оттуда он мог видеть несколько бунгало на курорте, но серебристые струи дождя ограждали его от всего мира. Как будто он находился здесь и не здесь. Одиночество было одинаково прекрасным и грустным. Ветер уронил несколько капель дождя на его правую руку и одну сторону лица. Эрик закрыл глаза и стёр влагу с кожи. Здесь и не здесь. Одинок, но не один. Затем Эрик услышал хлюпанье — кто-то пробирался по двору по лужам, которые оказались куда глубже, чем этот «кто-то» рассчитывал. Когда Эрик открыл глаза, он увидел насквозь промокшего человека, держащего сломанный чёрный зонтик, по колено в воде. Эрик рассмеялся, а следом крикнул: — Идите сюда, пока не утонули! Мужчина помедлил всего секунду, прежде чем прошлёпать к нему. — Думаю, вам нужно выпить, — сказал Эрик. — Подождите, я принесу стакан. Он вошёл внутрь, думая о том, являлся его новый гость одним из репортёров-обозревателей королевской поездки или простым посетителем отеля. Быстро налив напиток в бокал — чуть больше, чем самому себе, из чистого гостеприимства, — он вернулся на крыльцо и увидел перед собой до нитки промокшего принца Уэльского. — Ох. Ох, — Эрик выпрямился. — Прощу прощения, Ваше Высочество. К его удивлению, принц поморщился. — А это обязательно? Мне больше нравилось, когда вы общались со мной как со всеми остальными. Так он пытался быть в образе «я-такой-скромняга». Но Эрик умел распознавать блеф. — Хорошо. Тогда я Эрик. Пейте. — Чарльз, и я премного благодарен. Значит, не блеф? Интересно. — Что, ради всего святого, вы здесь делаете? — В кои-то веки я смог провести остаток дня как хочу и подумал дойти до главного холла и обратно, пока шторм чуть поутих. Поговорил с некоторыми работниками, всё в таком роде — всем нравится знать, что их тяжёлый труд ценят. Как бы то ни было, я дошел до туда, но не обратно, — Чарльз сел в одно из тростниковых кресел на крыльце и печально взглянул на чёрную сырую кучу ткани и металла, которая когда-то была его зонтом. — Полчаса назад он казался прочным. Сезон дождей, Боже мой. А я-то думал, это в Лондоне вечная сырость. Эрик практически сразу проникся симпатией к мужчине — но вовремя остановил себя. Единственная профессия, в которой Чарльз практиковался, — быть очаровательным. Неудивительно, что он оказался хорош в этом. — Вам не нужно беспокоиться о безопасности? Разве охранники не должны сопровождать вас всё время? — К счастью, нет, — Чарльз отпил из стакана. Он не выдавал ни малейшего знака неуверенности или спешки. Это позволяло ему чувствовать себя как дома где угодно — доброжелательность или надменность? Эрик решил, что, должно быть, и то, и другое. — А что эта кошмарная погода сделала с вашим днём? — Сегодня? Ничего. Я писал. Наблюдал за дождём. Повторите это около десятка раз и получите то, что есть у меня. Это мне подходит. — Писали? — Чарльз улыбнулся. — То-то я подумал, что вы похожи на выбритого Хемингуэя. Что ж, это было чертовски очаровательно. Какой бы шок Эрик ни испытал от обнаружения на своём крыльце принца Уэльского во плоти, он быстро ушёл, освободив место более смешанным эмоциям. Это могла оказаться возможность — немного подыграть ему и побыть милым, задать несколько острых вопросов, взять эксклюзивное интервью, которое будет стоить прочтения. Или же, если Чарльз выйдет из образа, скажет что-то откровенно высокомерное или расистское (а он, скорее всего, скажет), то Эрик напишет самую разоблачительную статью всех времён и народов. С другой стороны, он осознавал, что Чарльз оказал ему любезность, не настояв на протоколе. Не только любезность, но и доверие. Эрик мог быть агрессивен в своих статьях, но существовали границы, которые он не хотел переступать. И, самое удивительное, глаза Чарльза оказались такими же голубыми в реальности, как и на фотографиях. Он всегда подозревал фотошоп, но нет. Голубые, как небо. Слегка покрасневшие губы. Принц был даже более привлекательным при ближайшем рассмотрении. Возможно, он мог просто… расслабиться и немного насладиться видом. ** Эрик был Котом. (Чарльз и Рейвен придумали названия для «типов», когда были детьми, и поэтому в основном в них входили виды их домашних животных.) Большинство людей были Собаками. И это считалось не оскорблением — Чарльз и его сестра любили собак, — а методом определения того, как люди относились к аристократии. Собаки были счастливы встретить тебя, неважно: с восхищённым преклонением (Лабрадор-ретривер) или просто потому что об этом можно рассказать кому-то (Корги). Некоторые из них сначала казались спокойными, но потом выдавали свой восторг, не в силах сдержать себя (Бульдоги). Однако другие люди были Котами. Коты оставались ни капли не впечатлёнными встречей с тобой. Некоторые Коты честно пытались быть вежливыми, но не могли скрыть своей скуки (Персидские). Другие пробовали слиться с остальными, но всё равно проявляли безошибочную грубость, чтобы ты знал, насколько их не волнует твои титул и известность (Сиамские). Иногда Коты хотели помочь тебе, а при следующей же возможности — подставить подножку (Пантеры — редки, но практически всегда люди из пиара). Чарльз не был до конца уверен, но думал, что Эрик — редчайший из Котов — Лев. Львы всегда стремились оценить тебя как индивидуальность. Обычно лучшей политикой в общении со Львами считалось быстрое продвижение. У Чарльза часто не хватало времени на то, чтобы быть собой с большей частью людей, которых он встречал. Как и энергии — всегда находиться «на передовой» было гораздо более утомительно, чем казалось. Иногда Львы называли его высокомерным; но, в конце концов, ты появляешься на публике для людей, хоть Львы и верят в то, что они могут монополизировать тебя. Тем не менее сегодня Чарльз подумал о том, что хотел бы покорить Эрика. Как он и подозревал, это удавалось далеко не всем людям. Это станет вызовом. И что бы ни подстёгивало любопытство Эрика, но точно не надменность. Кроме того, ему выпала редкая возможность: побыть там, где он хотел, когда хотел. Поговорить с совершенно незнакомым человеком, без службы безопасности под боком. В полностью закрытом и строго защищённом отеле он мог вести себя как любой другой человек… более или менее. — Так вы приехали в Африку, чтобы найти вдохновение для своих книг? — спросил Чарльз, усаживаясь обратно в плетёное кресло. — На самом деле, я живу в Африке. Кейптаун. — Правда? Ваш акцент не похож на южно-африканский. — Он смешанный, — сказал Эрик. В его серых глазах мелькнуло веселье. — Немногие способны определить его. Чарльз задумался. — Я слышу американский… И ещё немецкий? — Вы подобрались ближе, чем большинство других. Я жил и в Штатах, и в Германии. А родился в Израиле, хотя переехал оттуда в детстве. Я также работал в Австралии и на Дальнем Востоке… Полагаю, мой акцент — смесь всего этого. К тому моменту Чарльз посетил около пятидесяти стран, но у него никогда не было шанса по-настоящему пожить за границей. Он ощутил слабый укол зависти. На что это было похоже — чувствовать себя свободным отправиться куда угодно и когда угодно? — Представляю, сколько историй вы можете рассказать. Эрик резко улыбнулся. — Или не рассказать, в зависимости от случая. — У вас передо мной преимущество. Мне не положено иметь много тайн, — несмотря на один большой секрет своей жизни, всё существование Чарльза сопровождалось таблоидами с самого его рождения — или даже до него, потому что одна газета подкупила медсестру, чтобы она передала им снимок его матери, когда та была на восьмом месяце беременности. — Но у вас должно быть хоть что-то, что неизвестно всему остальному миру. — Мы торгуемся? — легко поинтересовался Чарльз. — Тайну в обмен на тайну? — Почему нет? — Я подозреваю, что вы не отдадите свои секреты по дешёвке. К удивлению Чарльза, он попал в точку. Эрик взглянул вниз, словно устыдившись. Но когда он поднял взгляд, то улыбнулся, и улыбка стала мягче, искренней. — Я расскажу один, если ты расскажешь свой. Чарльз был не так глуп, чтобы выболтать что-нибудь слишком личное, но это не значило, что он не мог поделиться чем-то ещё. — Хорошо. Я начну. Несмотря на то, что я полностью и всецело принимаю свой долг будущего короля Англии, и прочее, и прочее, я хотел бы прожить дополнительную жизнь и стать учёным. — Учёным? — Я изучал генетику и физику в Кембридже. — Я помню это, — сказал Эрик, что удивило Чарльза. Он и подумать не мог, что этот Кот читал что-то о королевской семье. Но, опять же, людям становилось скучно в аэропортах, салонах красоты. — Но я решил… — Что они дали мне степень только из-за уважительного отношения к Короне? Вы сильно недооцениваете департамент естественных наук в Кембридже. У них нет привычки раздавать отличительные награды всем подряд. — Тогда почему просто не стать учёным? — И оставить права на трон? — Чарльз рассмеялся так, как будто он не провёл большую часть времени в старшей школе, мечтая именно об этом. — Мне пришлось бы передать этот груз своей сестре, которая… в общем, она ненавидит мысль о том, чтобы стать королевой. И, как я уже сказал, мне нравится быть принцем Уэльским. И, я думаю, мне понравится быть королём. Я готовился к этой работе всю свою жизнь. Но… Я считаю, это заставляет меня быть мечтательным, думать о тех путях, которые я не смогу пройти. Эрик отпил немного своего рома, раздумывая над его словами. — Я даже не задумался над этим. Но вот факт: работа не исчезнет, если ты сделаешь это. — Работа есть всегда. Но хватит о ней. Твоя очередь. На несколько секунд Эрик погрузился в свои мысли. Чарльз с удовольствием наблюдал за ним. Во-первых, погода была такой ужасной, что это снова начинало поражать воображение. Дождь лил как из ведра, создавая ощущение, будто они смотрят какой-то фильм, а не видят это наяву. Сидят снаружи, в безопасности от бури, но могут следить за ней и чувствовать себя в большей роскоши, чем где-либо ещё в отеле. И во-вторых, за Эриком оказалось приятно наблюдать. То, как его белая рубашка облегала широкие плечи, его крупные длиннопалые ладони… — Моя очередь, — кивнул Эрик. — Я учился на экономиста. В университете Чикаго, где они так же не дают знаки отличия «ни за что». Получал отличные оценки, проходил собеседования на лучших образовательных программах — и затем завалил свой последний семестр. Бросил всё. Путешествовал какое-то время по Юго-Восточной Азии и начал писать. И никогда не жалел об этом. Чарльз тщательно обдумал услышанное, а следом отпил из своего стакана, прежде чем снова заговорить. — Это звучит замечательно — быть таким свободным. Но я подозреваю: то, что ты обозначил как «завалил», началось не лучшим образом. — Стресс. Давление. Ты сам знаешь. — Академический процесс? Эрик открыл было рот, чтобы согласиться, но потом помедлил: — Да. Но не только. Вместо того чтобы задать ещё один вопрос, Чарльз позволил тишине сделать это за него. На несколько минут они были окружены лишь шумом дождя. — Мои родители умерли, когда я был очень юн, — произнёс Эрик. Слова звучали странно, он нечасто рассказывал эту историю. — Мне было тринадцать. После этого я жил в Германии с дальними родственниками, которые были профессорами, и я хотел произвести на них впечатление. Заслужить своё место. Не то чтобы они не относились по-доброму ко мне. Я сам взвалил на себя эту ношу. Но в какой-то момент я достиг той точки, когда перестал волноваться о том, чего хотели они, и спросил об этом себя самого. Выражение лица Эрика стало трудно расшифровать. Чарльз подумал о том, что Эрик, наверное, даже не осознавал всего этого до настоящего момента. Но он не собирался давить на Эрика. Им нужно было как-то разрядить обстановку. Чарльз огляделся и увидел то, что могло помочь. — Ты играешь? — спросил он, указывая на мраморный шахматный набор на столе в номере Эрика. — Да, хотя давно не практиковался. — Что ж, это можно сказать о нас обоих, — Чарльз улыбнулся. — Давай. Если только ты не боишься признать, что тебя обыграл — погоди, я попытаюсь угадать твою обычную терминологию — потомственный кретин? Эрик рассмеялся в голос. — Я никогда не называл тебя кретином! — А потомственным? Я так и думал! Это честная сделка, начальник. Давай сыграем. ** Чёрт возьми, он был близок к проигрышу. Эрик даже не сильно возражал, так как теперь он понял, что Чарльз не был глупым аристократом, а, на самом деле, оказался крайне умён. Но он почувствовал смущение, когда осознал, что хотел впечатлить Чарльза. Что хотел победить в их единоборстве. Что игра в шахматы стала для него эквивалентом совершенно иной игры — той, которая никогда не случится. Возможно. Он взглянул на доску как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с голубыми глазами Чарльза. Они оба улыбнулись, но немедленно посмотрели вниз — как будто искра, что пробежала через тело Эрика, была взаимной. Было ли это просто желанием Эрика, которое он выдавал за действительность? Или его инстинкты говорили ему правду? Господи боже, — подумал он. — Принц Уэльский — гей. Не то чтобы никогда не ходили слухи, но они были редкими и ненадёжными, точно такими же, что крутились вокруг всех одиноких и привлекательных знаменитых мужчин. Мой друг слышал/я знаю чувака, который учился с ним в университете/ — и так далее, и тому подобное. По большей части всё это оказывалось бессмыслицей, и большинство людей знали об этом. И по обрывкам сплетен, что доносились до него, Чарльз уже много лет был рабски влюблён в раскованную, совершенно ему не подходящую леди Мойру МакТаггерт. Люди обычно обожали его и ненавидели её, хотя в последние годы начало расти недовольство тем, что Чарльз никак не разорвёт эти отношения. Некоторые таблоиды называли его «побитым» и придумали слегка жалкое прозвище «Бедный Чарли». Но леди Мойра была всего лишь прикрытием. Теперь Эрик мог почувствовать это почти точно. Время поднимать ставки в игре. — Нам нужно установить цену за фигуры, — решил Эрик словно от нечего делать. — Мы можем, если ты хочешь. Скажем, пятьдесят пенсов за фигуру? — Больше. Чарльз приподнял одну из остро очерченных бровей. Разумеется, он знал, как хорошо они оттеняли его голубые глаза. Он должен был знать. Это было бы нечестно, если бы он не знал об этом. — Ты ведь не хочешь, чтобы игра стала слишком дорогой для меня. Корона получала примерно сорок миллионов фунтов в год от правительства — даже страшно представить. Но Эрик не дал себе отвлечься. — Я думал о совершенно ином способе оплаты. Чарльз помедлил. Это секундное промедление превратило сомнения Эрика в абсолютную уверенность. — Я не знаю, о чём ты, — пробормотал он, и его слова прозвучали чересчур формально. Но он не отказался. Вот оно — ощущение, ради которого Эрик жил, знание о том, что он приобрёл преимущество. Когда бы Эрик его ни получал, он наслаждался им. Эрик просто улыбнулся. — Я имею в виду секреты. Ты держишь свои при себе; я держу свои. Но я расскажу свой секрет за фигуру, если ты сделаешь то же. — Интересно, — Чарльз распрямил плечи, как будто готовясь к битве. — Хорошо, начинай. Он хотел узнать тайны Эрика, но не желал выдавать свои. Эрик прекрасно его понимал, потому что чувствовал ровно то же самое. Это будет очень хорошая игра в шахматы. Они решили проигнорировать пешки, потому что несколько из них уже были съедены. Это значило, что Эрику нужно было играть агрессивней, чем обычно, и это принесло свои плоды буквально через минуту, когда он поднял одного из белых слонов. Взяв его в ладонь, он хмыкнул: — Где мой приз? — Хм-м-м. Секрет. Дай подумать, — Чарльз улыбнулся. — Когда я был маленьким и впервые встречал главу другого государства — короля Тонго, — я так хотел сделать всё правильно, что перенервничал. Нервы сыграли злую шутку с моим кишечником. И в ключевой момент, когда я пожал руку короля, я пукнул громче, чем кто-либо, кого ты слышал в своей жизни. Эрик смеялся долго и громко, и Чарльз присоединился к нему. Но, как только он смог говорить снова, Эрик выдохнул: — Ох, а теперь давай. Настоящий секрет. — О чём ты? Это было ужасно смешно. — Но едва ли это секрет, если ты верно описал количество децибел того звука. Чарльз взглянул на него, всё ещё улыбаясь. — Цыц. — Я начинаю думать, что ты не воспринимаешь нашу игру всерьёз. Не было ли слишком рано для того, чтобы наклониться через доску? Нет, если он наклонится слегка — но достаточно, чтобы оказаться ближе, чем мог бы любой случайный знакомый. Глаза Чарльза слегка расширились, но он не отодвинулся. Занятно. — Эта тайна годится только для пешки. Расскажи мне что-то, что будет стоить твоего слона. — Я могу положиться на твоё благоразумие? Эрик улыбнулся. — Не стоит полагаться на меня. Лучше выигрывай фигуры. Узнай обо мне больше, чем я узнал о тебе. Если бы он собирался отпугнуть Чарльза, то это был бы тот самый момент. Но Чарльз просто обдумал его слова в течение нескольких секунд, прежде чем сказать: — Ты не сможешь отступить. — Я не стану. Это было безумием. Эрик провёл всю свою жизнь, отступая. Он рано выучил уроки жизни и никогда не забывал их. Но если это поможет разговорить принца — хорошо. Он справится. Вряд ли он когда-нибудь увидит этого человека снова. Чарльз вернулся к изучению доски, не смотря на Эрика, а потом начал говорить: — Когда ко мне пришли, чтобы сообщить о том, что мои родители умерли, я был пьян. Не просто выпил пару бутылок пива — надрался почти до потери памяти, с трудом мог стоять на ногах. Настолько пьян. Ну, ты понимаешь: университет, первый курс. Но это только сделало всё хуже. Той ночью я не был способен полностью поверить в то, что услышанное мною оказалось правдой — и никогда после этого, — и я не думаю, что вообще смогу вспоминать об этом без стыда. Я вливал в себя пинту за пинтой Гиннеса, пока мои родители тонули в Коралловом море. В тот самый момент. Предполагалось, что это будет всего лишь игра. Наверное, Эрик молчал слишком долго, потому что Чарльз сказал: — Ты сам хотел повысить ставки. — Я хотел, — подтвердил он. — Ты ведь понимаешь, что той ночью не сделал ничего неправильного. — Я знаю, — с этими словами Чарльз сдвинул свою ладью. Не прошло и нескольких минут, как Эрик утратил коня. И он не мог отказаться от этого. Он должен был соответствовать храбрости Чарльза или, по крайней мере, ценности его ставки. — Я потерял девственность в шестнадцать. Я хотел этого. Думал, что влюблен. Мужчина, с которым я спал, был почти на двадцать лет старше меня. В то время я считал, что возраст не важен, если вы заботитесь друг о друге. Оглядываясь назад, я понимаю, что это ни в коем случае не было изнасилованием, но всё же… использованием. Он был обязан подумать дважды. Если Чарльз и отреагировал как-то на то, что Эрик гомосексуален, — то он ничем не выдал этого. — Его должны были арестовать. Существовало много других причин, по которым Себастьян Шоу должен оказаться за решёткой, но Эрик не хотел думать о них сейчас. Кроме того, воспоминания о Себастьяне убивали настроение. А то напряжение, что росло между ним и Чарльзом, пока они оба склонялись ближе к шахматной доске, окружённые звуками дождя, было тем, что Эрик хотел продлить. Белая ладья пала. Чарльз произнёс: — Я сочувствую республиканцам гораздо сильнее, чем они могут догадываться. Если они уничтожат монархию завтра, я приму это. Ну, не завтра. Я имею в виду, пусть дадут нам возможность уйти с миром. Но ты понял, о чём я. Второй чёрный конь исчез с доски. Очередь Эрика. — Я всегда говорю, что с моими родителями произошёл несчастный случай. На самом деле, они протестовали ликвидации палестинских поселений в Секторе Газа. Военные выдвинулись, чтобы подавить протесты, и мои родители были убиты их собственным правительством. Уезжая из Израиля к своим родственникам, я знал, что больше никогда не пересеку границу этой страны. И не пересекал. Тайна ощущалась так, словно он отрывал её от себя и Чарльза одновременно. Сначала Эрик подумал о том, что это ближе к боли, чем к флирту, и задумался: а какого чёрта он так пытался втереться в доверие принца — или затащить его в постель. Но с каждым новым секретом Эрик начинал чувствовать, что между ними ничего не оставалось. Ничего, за исключением приличий и шахматной доски, которые становились всё более незаметными из минуты в минуту. ** Чарльзу на данный момент исполнилось двадцать девять лет, и у него было ровно три любовника за всю его жизнь. Один из них, Эндрю, лорд Брекли, наверное, даже не считал себя любовником Чарльза. Они кружили вокруг друг друга, будучи мальчишками-подростками, касались друг друга и не думали, что в этом было что-то кроме забавы. Энди никогда не показывал, что находил их взаимодействие чем-то значительным. Беспомощное восхищение, которое Чарльз испытывал по отношению к нему, вне всякого сомнения было безответным, и потому Чарльз не пытался попробовать с ним что-то иное. Энди женился на девушке из золотой молодёжи по имени Джемайма четыре года назад по причине чего угодно, но не искренних чувств. Чарльз посетил их свадьбу с улыбкой на лице. Затем в университете был Пракаш. На самом деле, никто, за исключением преподавателей Чарльза, не понимал, насколько глубок был его интерес к науке, и не осознавал, что его позиция лучшего ученика по-настоящему заслужена. Пракаш оказался одним из тех немногих студентов, кто понял это. Они были партнёрами по учёбе буквально с первого дня, любовниками — примерно с половины первого курса; всё началось месяц спустя после того, как Чарльз осиротел, и тогда одиночество заставило его рискнуть и раскрыться хоть кому-то. Хотя Чарльз продолжал появляться в городе по выходным, встречаясь с друзьями-аристократами для того, чтобы выпить в пабе, лучшие часы он провёл в своих комнатах с Пракашем, занимаясь или «занимаясь». Тем не менее это не было настоящей любовью. Они нравились друг другу, но были слишком разными; Чарльз иногда задавался вопросом о том, знали ли они друг о друге что-нибудь, не считая того, что можно найти в записной книжке или постели. Семья Пракаша в Панаджи была глубоко консервативной, и это значило, что они оба должны были быть крайне скрытными. Так что, по крайней мере, они могли доверять друг другу, обучаясь любви, тому, что им нравилось в постели, и тому, как доставить удовольствие в ответ. Когда они выпустились, Чарльз продолжил жизнь королевской особы, а Пракаш уехал получать докторскую в Калифорнии. Они расстались, даже не обсудив, увидятся ли ещё когда-нибудь — они оба знали, что нет. Чарльз был отчаянно одинок в год после выпуска из университета — настолько одинок, что совершил одну и единственную ошибку. Он позволил себе увлечься Ниаллом. Всё с самого начала было одной большой ложью. Во-первых, Ниалл был из прислуги, помощником Хранителя Тайной Казны. Это не настолько неподобающе, как слуги-горничные, но не так уж хорошо. Что оказалось куда хуже — симпатичное лицо и прекрасно сложенное тело Ниалла скрывали злую, манипуляторскую личность. Чарльз искренне поверил в то, что Ниалл влюблен в него, и в те ранние, безрассудные дни думал, что оказался в какой-то истории о запретной страсти. Но Ниалл начал просить о всё больших и больших услугах, начал искать большего влияния, и Чарльз медленно осознал, что его просто использовали. Если бы он сразу же всё закончил, то смог бы минимизировать ущерб. Но он этого не сделал. Это дало Ниаллу власть, и власть ударила ему в голову. Он захотел контролировать Чарльза в постели и вне её. Другие люди в штате заговорили о его положении, и, пока Ниалл ещё не раскрыл их отношения, Чарльз осознал, что рано или поздно гордыня приведёт Ниалла к тому, что он афиширует их связь. В конце концов он сказал Ниаллу, что это должно закончиться и что тот получит самые лучшие рекомендации и оставит службу при дворце немедленно. Чарльз чувствовал себя так, словно его сердце разбилось. Он даже надеялся на то, что Ниалл поймет свои ошибки и пообещает исправиться, если дать ему ещё один шанс. Вместо этого Ниалл усмехнулся и сказал, что они должны поговорить о деньгах. Следующий год был самым кошмарным в жизни Чарльза. Шантаж заключался не только в потере денежных средств (а он потерял довольно много). Это стало похоже на потерю души, чек за чеком. Каждый раз, когда Ниалл требовал больше, Чарльзу приходилось вспоминать, каким же дураком он был. А теперь Ниалл… Всё было кончено. Не о чем больше говорить. Он пытался не думать об этом. Чарльз поклялся себе впредь никогда не быть глупым или одиноким. Если он начнёт встречаться с кем-то, если он когда-нибудь это сделает, этим человеком будет кто-то… проверенный. Тот, кому можно доверять. Известная переменная, чьё влияние и потенциальный урон легко могут быть устранены. И, разумеется, всё это не относилось к незнакомцу в Африке. Потрясающий незнакомец-писатель, который, кажется, давно вышел из романтического возраста. Чужестранец на краю мира. Но от Эрика перехватывало дыхание. Чарльз уже рассказал Эрику о своей личной жизни больше, чем кому-либо — даже Мойре, даже Рейвен. И Эрик рассказал ему столько же взамен, возможно, даже больше, чем Эрик думал. Он тоже был геем: нестыдящимся, спокойным, уверенно чувствующим себя в своей собственной шкуре, — всем тем, чем Чарльз так отчаянно хотел быть. И после двух часов, проведённых вместе, Чарльз сумел пройти путь от простой симпатии к Эрику к чувству того, что он не выдержит, если не прикоснётся к нему прямо сейчас… Сконцентрируйся на чёртовой игре. Он сконцентрировался. Он увидел возможность. И воспользовался ею. Чарльз сдвинул свою оставшуюся ладью и сказал: — Мат через два хода. Эрик взглянул на доску, будто он мог как-то изменить ситуацию на поле, но через несколько секунд кивнул. — Поздравляю. — Спасибо, — наверное, это был подходящий момент для того, чтобы сказать, что он и так здесь задержался, и вежливо и спокойно уйти. И всё же его ужин с командой из «Medicins Sans Frontieres» состоится только через три часа… Прилив храбрости заставил Чарльза наклониться вперёд с усмешкой на лице. — Итак, где мой последний секрет? Я заслужил его, не так ли? — Дай мне секунду, — Эрик отстранился от стола и ушёл к бару, чтобы налить себе выпить. — Я должен подумать о чём-то таком, что будет стоить твоей победы. Расстояние между ними слегка обескураживало. Чарльз поднялся на ноги; дождь и не думал прекращаться. Настоящий мир казался очень далёким и нереальным. Но действительность была только снаружи, выжидая момент, чтобы снова поймать его в тиски рутины. Он больше никогда не увидит Эрика. Невероятным казалось только то, что он так открыто говорил с человеком, которого знал лишь несколько часов. И тем не менее, когда Эрик развернулся с бокалом рома в руке, Чарльз опять мгновенно попал под его чары. Серые глаза Эрика взглянули на него с почти пугающей прямотой. — Ты готов получить свой приз? — Жду, не дождусь. — Мой последний секрет в том, что, — Эрик сделал глоток напитка. — Я хочу тебя. И я знаю, что ты тоже хочешь меня. В первую половину секунды побег до сих пор был возможен. Чарльз мог изобразить удивление, притвориться, что он вообще не понимает, о чём Эрик говорит — и это было бы похоже на правдоподобное отрицание, в котором он нуждался. Но он ничего не сказал. И ничего не сделал. Он просто стоял, не в силах отвести взгляд; сердце гулко билось в груди. Сделав ещё один глоток, Эрик отставил стакан в сторону. И подошёл к Чарльзу медленно, но решительно. Его взгляд ни на секунду не покинул Чарльза; он даже не улыбнулся. Когда он приблизился, чтобы можно было прикоснуться, его руки легли на плечи Чарльза — но затем он остановился. Эрик приподнял бровь, почти с насмешкой подначивая Чарльза сдвинуться с места. — Я не… — во рту у Чарльза пересохло, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем заговорить. — Я нечасто… позволяю себе. — Сколько времени прошло? Последний раз Чарльза был с Ниаллом, когда он уже знал, что конец близок, и ненавидел себя за всё, что делал. — Около трёх лет. Эрик резко выдохнул, словно почувствовав боль. Его большой палец нежно погладил плечо Чарльза. — Всё в порядке, — произнёс он; его голос был мягче, чем за всё предыдущее время. — Я обещаю. Всё было совершенно не в порядке. И тем не менее Чарльз не мог думать об этом, когда Эрик в итоге коснулся его. Я получу это. Один украденный час во всей моей чёртовой жизни – он мой, он принадлежит мне, и никто в мире не узнает об этом. — Да, — кивнул Чарльз. — Да. Эрик дотянулся губами до губ Чарльза, вовлекая его в жёсткий поцелуй. Прошло так много времени, так чертовски много времени. Всё снова было для Чарльз новым: напряжение губ Эрика, острота щетины под ладонью, когда он коснулся его лица, жар тела Эрика, когда они коснулись друг друга. Чарльз приоткрыл рот, полностью сдаваясь. На вкус Эрик был как ром. Их губы горели от алкоголя, слегка онемев. Эрик скользнул зубами по языку Чарльза, а потом отстранился. Не дотрагиваясь до Чарльза и даже не оглядываясь назад, он двинулся в сторону спальни. Чарльз сделал глубокий вдох и последовал за ним. Он не мог сказать, участились его пульс и дыхание от возбуждения или страха. Они оказались переплетены, неразрывны между собой. Спальня в этом номере была меньше, чем в апартаментах Чарльза, но такой же роскошной. Огромная кровать раскинулась практически на всё пространство комнаты. Полупрозрачные льняные полосы свешивались с обеих сторон. Эрик стоял напротив кровати, снимая одежду. Его движения были ровными, почти деловыми, за исключением жара его взгляда, который ни на секунду не покидал Чарльза. Независимо от того, что Чарльз чувствовал себя так, словно должен дрожать, он постарался раздеться так же спокойно. Он скинул свои мокрые ботинки ещё раньше, поэтому ему нужно было только расстегнуть рубашку, ремень и стянуть брюки. Это было непросто — полностью раздеться перед незнакомцем. Несмотря на интимность, факт оставался фактом: Чарльз не знал этого человека. Даже самые страшные секреты, которые он рассказал Эрику, были слишком большой ошибкой. А это? Это было безумием. Он никогда не ощущал себя настолько уязвимым. И всё же он продолжил, отказываясь концентрироваться на своих страхах, вместо этого замечая только Эрика. Каждый сантиметр кожи Эрика стал виден — каждая черта его прекрасного тела, — и это отвлекло Чарльза от себя, да и от всего мира. Ничто не существовало, кроме того, что находилось здесь. Ничто не было важно, кроме того, что происходило здесь. Эрик подошёл, и Чарльз сделал резкий вдох, когда их тела столкнулись, почувствовав прикосновение напряженного члена Эрика к его. Последовавший поцелуй чувствовался медленным и влажным, пока Эрик неспешно вёл его назад, а потом склонил на постель. Вот оно. Чарльз был окружён со всех сторон. Он отдался во власть каждого безумного порыва, которые приходили к нему с того момента, как он увидел Эрика через дождь. Он желал дотронуться, поцеловать, обласкать всё тело Эрика. И тот пытался отвечать — быть щедрым, — но Чарльзу не нужна щедрость. Он хотел касаться этого мужчины больше, чем хотел прикосновений к самому себе. И также он жаждал почувствовать губы Эрика на своей коже, отчаянно хотел слепых толчков по направлению к друг другу, а ещё — ощутить соленый пот на своём теле и лице. Когда язык Эрика коснулся его соска, Чарльзу удалось простонать: — Скажи… пожалуйста, скажи, что у тебя есть защита. Смазка. Что-нибудь, что мы сможем использовать. — Блять. Нет. Я не знал… — Я тоже, — выдохнул Чарльз между поцелуями. — Ты застал меня врасплох. Вот она, обратная сторона спонтанности — но это было небольшим разочарованием. Всякий отель подобного уровня должен был позаботиться об этом заранее. В прикроватной тумбочке нашёлся большой флакон ароматного лосьона. Он пах кокосом и пляжем. Чарльз увлажнил свою руку, живот и бедра и сделал то же самое с Эриком, наслаждаясь влажностью кожи Эрика там, где он трогал его. Сначала они просто продолжали касаться друг друга, почти борясь, словно мальчишки. От такого нельзя было кончить, но движение и взаимные прикосновения создавали собственный жар — как и несколько мгновений сильного давления, — который заставил их обоих застонать. В конце концов он обхватил рукой свой член и член Эрика одновременно, у самого кончика. Эрик накрыл широкой ладонью основания, хотя их влажные пальцы тёрли друг друга. Они толкались рядом, почти вслепую, медленно, затем быстро, затем снова медленно. Чарльз с удивлением обнаружил себя стонущим, а затем кричащим. Раньше он всегда был тихим в постели — будто ощущал необходимость сохранять тишину, — но не здесь. Не сегодня, с Эриком, отстранившись на время от всего мира. — Всё хорошо, — прошептал Эрик в плечо Чарльза, прежде чем прихватить его кожу зубами. — Дай мне услышать тебя. Эрик кончил первым, и внезапного хрипа из его горла, плюс горячей спермы, растёкшейся по пальцам Чарльза, было достаточно для того, чтобы подвести Чарльза к пику. Он кончил и вскрикнул, выплеснув всё: всё удовольствие, которое чувствовал, и всё, что сдерживал ранее. Было почти смешно то, что он издавал столько шума — но когда он снова стал собой и смог посмотреть на Эрика, тот улыбался. — Это прозвучало хорошо. — Угум, — Чарльз улыбнулся Эрику и притянул его к себе для поцелуя. Несколько секунд после они просто держали друг друга, пытаясь собрать себя по кусочкам. Чарльз положил голову на плечо Эрика и закрыл глаза, чтобы ощутить близость Эрика, слышать его сердцебиение и шум дождя. Не засыпай, – сказал он себе. Ему придётся извиниться и вернуться в свой номер задолго до сегодняшнего ужина, чтобы подготовиться к нему. Но покинуть Эрика сейчас — значило бы покинуть Эрика навсегда, и Чарльз хотел украсть ещё несколько минут. Он открыл глаза. Льняные шторы вокруг кровати смягчали свет. Эрик посапывал рядом с ним, очевидно чувствуя ту же удовлетворённость, что и Чарльз. Еще совсем чуть-чуть, – подумал Чарльз, прислоняясь ближе к нему. Он не хотел снова закрывать глаза. Он просто сделал это. ** Эрик проснулся от звука того, как Чарльз тихо ругнулся. Он поднялся на локтях и увидел, что Чарльз стоял в изножье постели, собирая свою одежду. Шорох одеял заставил Чарльза обернуться. Его щёки покраснели. — Ох. Я… У меня назначен ужин меньше чем через час. Мне нужно идти. — Хорошо. Да, конечно. Господи Боже, он переспал с принцем Уэльским. Не было смысла отрицать: запах секса витал в воздухе (перемешавшись с ароматом лосьона), а сам Чарльз стоял всего лишь в паре шагов от него, одеваясь обратно во влажную одежду. И тем не менее Эрик ощущал себя так, словно у него только что была очень яркая сексуальная фантазия. Это ведь не могло оказаться правдой, не так ли? Чарльз наполовину надел свою рубашку, которая помялась из-за того, что её бросили на влажный пол. — Ботинки, мои ботинки… А, вот они, прямо под столом. Он выпрямился, и Эрик издал вздох, даже не поняв, что задерживал дыхание. Каким бы приятным ни было воспоминание, Эрик хотел, чтобы Чарльз ушёл. Не из-за обнажённости или секса — а из-за секретов. Он начал всю эту затею только потому, что думал: будет здорово разрушить барьеры между ними и, возможно, только возможно, затащить Чарльза в постель. И это сработало. Это Эрик понимал и осознавал. Что он не был способен понять — почему он чувствовал себя таким раскрытым оттого, что рассказал Чарльзу правду. Он мог бы придумать что-нибудь. Что угодно. А вместо этого он пересказывал Чарльзу то, о чём не знал никто, кроме него самого. Помни, — подумал Эрик. — Ты больше никогда не увидишь его. А он никому не захочет рассказать об этом. Если он когда-нибудь выдаст хоть что-то из того, что произошло здесь, то потеряет свои деньги и корону и все те вещи, которые ценит выше, чем правду. Звук того, как Чарльз натягивал свои ботинки, стих. Он должен быть готов уйти. Эрик подумал, что может поцеловать его на прощание. Просто из вежливости. Он поднялся с постели, закутался в один из толстых белых халатов, которые предоставлял отель, и вошёл в соседнюю комнату, ожидая увидеть ждущего его Чарльза. Вместо этого он обнаружил Чарльза, стоящим напротив стола. Ящик был открыт. А в его руке находился СМИ-пропуск Эрика. Дерьмо. — Я не… — голос Чарльза надломился. — Ты не можешь быть от Глобальной медиа-службы. В Кении это… Это Сибилл Уорнер. Я давал ей интервью раньше. И снова чёртова правда выскользнула изо рта Эрика: — Она беременна. Я её заменяю. — Ты сказал мне, что ты писатель! — Я не говорил! Чарльз в конечном счёте повернулся, чтобы взглянуть на Эрика; его лицо было бледным, черты обострились. Теперь он не был похож на мальчишку. — Ты не говорил, не правда ли? Я так подумал. Я так сказал. А ты позволил мне поверить в это. Ложь через умолчание всё ещё считалась ложью. Эрик обычно возводил себя выше подобного рода вещей. Прежде чем он смог объяснить, Чарльз произнёс: — Всё это было уловкой? Просто игрой, чтобы ты получил свою историю? — Я не иду по головам, выполняя работу, — огрызнулся Эрик в ответ. Злость разрасталась яростным огнём. Его благородное высочество думал, что может оскорбить любого, кто будет угрожать вытащить его скелеты из шкафа? Чарльз отступил назад. — Так, значит, тут замешаны деньги. — Да пошёл ты и твои деньги. Хочешь жить как трус? Хочешь жить во лжи? Тогда живи. Это будет достаточным наказанием для такого человека, как ты. — Для такого, как я? Я не тот, кто лжёт о том, кем он является. Кто сказал мне, что всё будет в порядке, ты клялся, что всё будет хорошо… — голос Чарльза сломался. Он выглядел почти жалко в своей промокшей и помятой одежде. Карточка Эрика выпала из его пальцев, как будто он был не в силах держать её. Но Эрик был слишком зол для жалости. — Что ты хотел сделать, зачем рылся в моём столе? — Ты обвиняешь меня в нарушении границ? Ты из медиа, Эрик! Ты здесь, чтобы написать обо мне репортаж, и ты вовлёк меня в это! Как я мог быть так глуп? Скажи мне, всё это было ложью? Всё это? Каждый секрет, который ты рассказал мне? — боль в его голосе смогла превозмочь ярость Эрика — всего на мгновение, пока он не сказал: — Спорю на что угодно: твои родители живы и в полном порядке. — Убирайся отсюда к чёрту, пока я не сделал твоё фото и не отправил его в сводки мировых новостей. Я могу сделать это прямо сейчас. Иди. Беги, если знаешь, что будет лучше для тебя. Выражение лица Чарльза исказилось, словно от отвращения, но он ушёл. Когда он открыл дверь на веранду, ветерок подул через комнату, разбросав бумаги и взъерошив волосы Эрика. Не оглядываясь назад, Чарльз сбежал по ступенькам под дождь. Сумерки спускались на землю, чтобы вместе с ливнем практически сразу же скрыть его фигуру из вида, а потом он полностью растворился. Если бы не разворошённая кровать, Эрик мог бы поверить, что всё это было сном. Но его злость до сих пор осталась, разгораясь всё сильнее и сильнее, пока он начал ходить по комнате, как дикий зверь в клетке. Самым худшим были вовсе не надменные предположения Чарльза. И даже не так ужасны казались те его слова о родителях Эрика. Нет, самых худшим было то, что он помнил, как боль предательства мелькнула в глазах Чарльза. ** Ты идиот. Ты чёртов идиот. Ты только что переспал с репортёром. Скорее всего, он записывал всё на пленку. Запись вашего секса распространится по всему Интернету меньше чем за час. Чарльз вбежал в свой номер, снова промокнув до нитки. Буквально через полчаса ему нужно будет посетить один официальный ужин, так что сейчас ему необходимо было нырнуть в душ и привести себя в относительный порядок. Вместо этого он хлопнул руками по стене и постарался сдержать слёзы. Если он поддастся им, то ему в жизни не прийти в форму к нужному времени. Страх сжал его внутренности горячим, злым кулаком. Было похоже на то, что он мог чувствовать, как по каждому его кровеносному сосуду бежит адреналин. Все эти годы. Все отстраненность и одиночество. Вся осторожность. Один раз — всего один раз в своей жизни — он на мгновение осмелился погрузиться в чистое удовольствие, а ему отплатили мгновенным предательством. Может быть, Эрик вообще не станет ничего публиковать, — подумал Чарльз, хотя надежда на это была призрачной. — Он так разозлился, когда я спросил его об этом. Может быть, он не сделает этого, просто чтобы доказать, что я не прав. Но, скорее всего, он просто ничего для Эрика не значил. Его горло сжалось, и Чарльз задумался, а не лучше ли будет продолжить и позволить себе поплакать перед сегодняшним ужином. Иногда хотелось немного выпустить пар, чтобы держать всё под контролем, позволить себе выбросить эмоции в безопасном месте… Ты думал, что постель Эрика была безопасным местом, а оказалась ещё одной ложью. Ритмичная музыка, зазвучавшая в комнате, заставила Чарльза подпрыгнуть. Это был его последний личный мобильный телефон. Он менял его каждые несколько недель, чтобы попытаться избежать взлома. Да и он никогда не обсуждал по нему ничего, что могло бы навредить. Дрожащими пальцами взяв мобильный, он ответил: — Алло? — Чарльз? — это была Рейвен. Её голос слышался дрожащим и слабым. — Ох, слава Богу, я дозвонилась до тебя. Его первой мыслью было то, что каким-то образом новость уже стала известной — но это абсурд. Даже сплетни не распространялись так быстро, а Рейвен звучала по-настоящему расстроенной. Возможно, у неё снова начался приступ, о Боже, не сейчас, я не могу быть достаточно сильным для нас двоих, а она нуждается во мне, я нужен ей… — Что не так? Что случилось? — У дедушки случился приступ. Чарльз вцепился в ручку ближайшего кресла и опустился в него. — Господи. — Он жив, но всё плохо. Очень плохо. Они не знают, сможет ли он… Чарльз, ты должен вернуться домой. Прямо сегодня, немедленно. Дело было не в том, что семья сплачивалась вместе, когда её глава был на пороге смерти. На самом деле, стране сейчас нужен был принц Уэльский. Насколько Чарльз понимал, он мог стать королем буквально через час. Это значило, что «сенсация» Эрика превратится из громкой истории в самую обсуждаемую новость в мире. Он содрогнулся. — Новость уже опубликовали? — спросил Чарльз. — С минуты на минуту. — Ладно, хорошо, — отменить сегодняшнее мероприятие было бы проще, если бы он мог рассказать правду. — Позвони атташе в посольстве и скажи им, чтобы связались с моей командой. Я буду в самолете через три часа и, надеюсь, прилечу в Лондон к утру. Сначала Чарльзу нужно было принять душ, смыть с себя все свидетельства произошедшего, которые только возможно. Но буквально минуту спустя его команда уже находилась в номере, собирая вещи. Он лично позвонил каждому члену «MSF», чтобы извиниться за отменённый ужин. Водитель подогнал машину для поездки в Джомо Кеньятта, и кто-то держал зонт над головой Чарльза, пока он садился в салон. Он обернулся, когда машина отъехала по залитой водой дороге. Дождь немного ослаб, и этого было достаточно для того, чтобы Чарльз увидел расплывчатые очертания отеля ещё раз. У него создавалось такое представление, будто он пересёк границу между игрой и безответственностью, между фантазией и реальностью. Предательство Эрика оставило в нём открытую рваную рану, но она ощущалась так, словно всегда была в его жизни. Чарльз отвернулся. У него не было времени оглядываться назад. Он должен встретить свою судьбу.