Anarchy in The U.K./Анархия в Соединенном Королевстве

Толпа репортёров заполонила каждый метр пути между Хитроу и Букингемским дворцом. Ещё одна машина отвезла багаж Чарльза в Кларенс-хаус, но он даже думать не мог о том, чтобы ехать домой. Ему нужно было добраться до Рейвен. Пока машина скользила по дождливым улицам, а вспышки камер окружали их со всех возможных углов, Чарльз получал краткое изложение событий от своего нового ассистента. Он нанял Бетси Брэддок всего за несколько дней до отъезда в Африку, так что они едва ли знали друг друга. Это был их первый совместный кризис; по крайней мере, он мог понять, как быстро она работает. До сих пор он просто слушал, пока она говорила: — У нас не было никаких новостей из больницы с четырёх утра. «Состояние серьёзное, но стабильное» — вот их отчёт. — Стабильное — это уже лучше, — Чарльз знал, что цеплялся за соломинку. Мисс Брэддок вздохнула. — Лучше, чем другие варианты, но королю уже восемьдесят три года. Учитывая его возраст, я не думаю, что мы можем рассчитывать на полное выздоровление после любого обострения, даже гораздо менее серьёзного, — она казалась настолько сочувствующей, словно Чарльз был простым человеком, беспокоящимся о здоровье своего любимого дедушки. Правда о королевской семье была иной, более запутанной, но мисс Брэддок была слишком новичком, чтобы знать об этом. Что ж, вскоре она научится. — Кто-то из семьи остался с королём? — спросил Чарльз, устало потирая виски. Из-за ужаса кризиса и страха перед всей ситуацией с Эриком, а также турбулентности над Балканами он почти не поспал в самолёте. — Сейчас в госпитале находится принц Ричард. Это не слишком-то утешало. Но к чёрту дядю Ричарда. Все его интриги не могли изменить того факта, что он был рождён вторым сыном, или того, что Чарльз и Рейвен стояли между ним и троном. — Когда придёт следующий отчёт? — Должен быть через несколько минут, — ответила мисс Брэддок, спокойно выключая приложения на своём iPad. — К тому времени вы уже будете с семьёй. Проезжая через ворота Букингемского дворца, он всегда ощущал любопытство. Когда они оставили прессу позади, а он снова находился один в своём личном пространстве, Чарльз не мог не почувствовать себя лучше. Несмотря на то, что он посещал этот дворец всего несколько раз в году, он был здесь как дома. А семейная ситуация внутри постоянно добавляла сложностей. Мисс Брэддок приостановилась, и Чарльз прошёл через дверь, тактично оставив место для воссоединения. Не то чтобы многие были готовы выбежать и поприветствовать его — за исключением одного человека. — Чарльз! — Рейвен мчалась ему навстречу, вытянув руки, длинные светлые волосы развевались за ней; он поймал свою младшую сестричку в объятия и крепко сжал в руках. Она прошептала ему на ухо: — Ты в панике? — Не совсем, — пробормотал он, заглушив слова её волосами. — А ты? — Я в порядке, — и, казалось, так и было. Букингемский дворец, возможно, не то место, где она чувствовала себя в безопасности, но она могла справиться. Рейвен пугал внешний мир, взгляды незнакомцев. Чарльз же, ровно наоборот, боялся взглядов тех, кого он знал лучше всех. И они ждали его сейчас. Они вошли в одну из нижних гостиных, которая стала бы удобным местом для сбора всей семьи, не будь она в ширину двадцать футов и шестьдесят в длину. Обычно Чарльз оставался слеп к такой роскоши, так как в его жизни она присутствовала повсеместно, но после какого-то времени он будто заново оказался ошарашен величием и холодностью. (Это было совсем не похоже на изолированное от мира бунгало на краю мира, простое и деревенское, тёплое и влажное, защищённое от суровой реальности покровами из серебристого дождя.) Его три тёти и их дети двигались по комнате, разговаривая приглушёнными голосами. По большей части тетушки казались искренне потрясёнными новостями. Неважно, каким отчуждённым иногда был король — он оставался их отцом. И тем не менее в момент, когда Чарльз вошёл в комнату, всё внимание переключилось на него, словно его осветили прожектором. Последней, кто заметил его, стала Королева. Королева — так Чарльз думал о ней и так она хотела, чтобы о ней думали. Он всегда понимал, что даже то, что он и Рейвен обращались к ней как к бабушке, она находила неважным, но неизбежным. Тогда как их бабушка со стороны матери любила, чтобы они называли её так, и прекратила нянчиться с ними только на смертном одре, королева Луиза была куда более непреклонна. Чарльз полагал, что она обнимала его раз или два, пока он был ребёнком, но не мог вспомнить. — Чарльз, — сказала она, когда он встал перед ней. Её голос был глубоким и звучным: гораздо более властным, чем Чарльз в принципе когда-либо мог стать; она всегда восхищалась этим и постоянно демонстрировала. — Ты здесь. Хорошо. Королю станет легче, когда он узнает о том, что ты прибыл. — Бабушка. Как вы? Она одарила его таким взглядом, словно он был крайне груб, предположив, что что-то могло причинить ей боль — даже серьёзная болезнь человека, который был её мужем вот уже пятьдесят девять лет. — Разумеется, все мы жаждем услышать последние новости о состоянии короля, — произнесла она. — Вскоре должен прийти отчёт. Потом она отвернулась к ближайшей тётушке, и Чарльз выдохнул. Всё прошло хорошо, — подумал он с искренним облегчением. Затем он присоединился к Рейвен, которая стояла в углу рядом с их кузеном Алексом, так же известным как принц Александр, сын Ричарда. Пожизненная неприязнь между их отцами не передалась следующему поколению. Рейвен и Алекс были рождены с разрывом буквально в несколько недель, вместе ходили в школу и до сих пор оставались друзьями не разлей вода. Когда Рейвен подвергалась паническим атакам, Алекс оказывался одним из тех людей, у кого был шанс её успокоить. Остальные — сам Чарльз и старый, много лет служащий дворецкий по имени Хартли. Алекс улыбнулся, когда Чарльз приблизился. — Ты выглядишь потрясённым, — пробормотал он. — Спешил из Кении со всех ног? Неудивительно. — У всех нас были более трудные путешествия, — сказал Чарльз. Но это правда. Он был потрясён. Всё это оказалось бы трудно и в нормальных обстоятельствах, но после того, что случилось с Эриком… Страх холодком пробежал по его спине, и Чарльзу пришлось вернуть себе хладнокровие. Рейвен накрыла его ладонь своей. — Ты уверен, что всё в порядке? Чарльз кивнул, хотя подозревал, что этим он никого не обманул. Он мог видеть, что некоторые таращатся на него — возможно, они думали, что он был ошарашен болезнью дедушки больше, чем они предполагали. Чем дольше они не понимали, что на самом деле происходило, тем лучше. Но как долго это продлится? От двери прозвучал голос: — Его королевское Высочество принц Ричард и доктор Фрэнк Хаббард. Ричард вошёл и немедленно подошёл к королеве. Он всегда был любимым сыном короля, и все знали об этом; он пытался притвориться, что был и любимчиком королевы тоже, хотя не существовало никаких признаков того, что его мать относилась к нему лучше, чем ко всем остальным созданиям рода людского. Чарльз постоянно обижался на Ричарда за его интриги, больше принимая их на счёт отца, чем на свой собственный, но он не позволит этому отвлечь его сейчас. Он сфокусировался на докторе Хаббарде, личном враче короля, который выглядел… спокойным. Уверенным. Это хорошо. — Состояние короля? — спросила королева. — Стабильное и улучшается, Ваше Величество. Мы должны быть осторожны, учитывая его года, однако я уверен, что он выкарабкается, — от этих слов люди вздохнули с облегчением, и Чарльз был готов радоваться, но доктор Хаббард продолжил: — Есть одна необходимая мера, которую нужно обсудить немедленно. — И что же это? — королева взглянула на доктора, а потом на Ричарда. — Король не может внятно говорить и не понимает, что говорят ему, — ответил доктор. — Такое состояние называется общей афазией. Это один из временных постэффектов приступа. — Но, скорее всего, он поправится, — торопливо вмешался Ричард. — И довольно-таки быстро. Доктор Хаббард вздохнул. Очевидно, он думал, что Ричард чересчур оптимистичен. — Быстро? — глаза королевы сузились. Она понимала, что не стоит доверять словам Ричарда. — Насколько быстро? — Учитывая то, что он будет поправляться после афазии, — протянул доктор. — Король восстановит восприятие через несколько недель. Однако ему может понадобиться больше времени, чтобы заговорить. Также, хотя большая часть пациентов с общей афазией поправляются, по крайней мере частично, есть те, кто не выбирается. — Несколько недель, — повторил Чарльз. Он почувствовал себя так, словно он тонет. Доктор Хаббард кивнул. — Основные выборы будут через пять недель. Учитывая маловероятность того, что король поправится к этому времени, и прописанную конституцией роль монарха в формировании нового правительства, то моя обязанность как лечащего врача короля — связаться с соответствующими правительственными органами и предложить назначить регента. Быть регентом — значило быть королём во всём, кроме имени. За исключением каких-либо парламентских актов, которые предписывали иное, регентом всегда становился следующий претендент на престол. Ричард откашлялся. — Последний акт уточнил, что я должен… — Что ты должен стать регентом, если король умрёт до того, как я окончу университет, — прервал его Чарльз. — Что я уже сделал. Этот акт больше не имеет законной силы. — Разве это так необходимо? — ледяной взгляд королевы сфокусировался на докторе, как будто она могла изменить реальность, заставив его отступить в сторону. — Разумеется, ещё слишком рано точно утверждать, как скоро поправится король. — Вы правы, — кивнул доктор Хаббард. — Но моя обязанность — проинформировать соответствующие официальные лица немедленно. Однако, примут они это решение сейчас или позже, необходимость в нём возникнет до того, как король поправится. Регент будет нужен для выборов. Выражение лица Ричарда было абсолютно убийственным. Чарльз порадовался бы неудовольствию своего дяди, но не мог, не сейчас. Корона была возложена на голову Чарльза в тот самый момент, когда она, скорее всего, сразу же будет отнята. ** Эрик провёл ночь в ярости, затем просто не в духе, прикончив бутылку рома, которую он и Чарльз начали ранее. Он собрал обратно шахматный набор, снял с постели бельё и заправил новое, но был бессилен удержать Чарльза вне своих мыслей. Весь вечер он злился на высокомерие, бесцеремонность и трусость Чарльза. Он уснул на широком кожаном диване в своём номере, чтобы не лежать в постели и не вспоминать о том, как Чарльз лежал рядом с ним. Жужжание мобильного телефона разбудило его в безбожно ранний час утра. Чувствуя, как раскалывается голова, Эрик подполз к краю дивана, схватил телефон и прохрипел: — Леншерр. — Я не смею надеяться на цитату, потому что у тебя хватило бы смысла уже переслать её нам, но, пожалуйста, скажи мне, что ты успел заснять его хотя бы по дороге к машине. Эрик закашлялся: — Роджер? — Да, это Роджер, твой редактор, твой босс, тот человек, которому ты отчитываешься. Я хочу получить репортаж сейчас. Тебе удалось поймать какую-нибудь реакцию принца Уэльского на новости? Первая мысль, мелькнувшая в голове Эрика: «Как Роджер узнал?» В мгновение, которое последовало за ним, его страдающий похмельем мозг попытался создать сценарий, в котором Чарльз сделал камин-аут вчера ночью и провалился. — Что происходит? — Иисус верхом на пони, ты вообще не в курсе? Мой человек на месте событий не знает, что происходит? — Очевидно, я дал маху. Скажи мне, что происходит. — Король Георг Девятый вчера слёг с приступом. Принца отозвали в Англию на случай, если он станет чёрт-знает-каким и чёрт-знает-которым королём в следующие несколько часов. — Срань господня, — Эрик провёл рукой по волосам. Он словно мог видеть лицо Чарльза перед собой: нежная кожа побледнела, голубые глаза расширились от шока. — Не то чтобы у тебя был шанс спросить его о последних событиях, — ядовито сказал Роджер. — Но иметь хоть какое-то понятие о том, что происходило прямо рядом с тобой, — этого было бы достаточно. — Я достану историю о его отъезде прямо с места событий. Из кровати. Ноги на пол. Живот крутит — но он сможет дойти до ванной после того, как договорит со своим раздражённым боссом. — Дай мне час и пятнадцать минут. — О, да, пожалуйста, бери всё время, что тебе понадобится для написания одной из самых громких мировых новостей, которая случилась прямо у тебя под носом. Я терпеливо подожду, пока ты перешлёшь мне то, что у тебя есть, — Роджер положил трубку. Самым худшим в отчитывании было то, что Эрик полностью его заслужил. Эрик добрался до ванной, избавился от содержимого желудка, принял душ. Одевшись, он побежал через грязь и слякоть к ближайшему корпусу, откуда вчера возвращался Чарльз. К его удивлению, работники отеля были рады рассказать подробности. — Он сел прямо здесь с нами и сыграл в карты! И даже не рассердился, когда Калонзо выиграл, — рассмеялись все. Оказалось, Чарльз был более-менее идеальным гостем, оценившим их услуги и быстро передавшим свою похвалу их боссу. Но, кроме игры в карты в дождливый день, которая прошла очень хорошо, он больше не занял у них времени. Перед отъездом он оставил щедрое пожертвование для хозяйства отеля, несмотря на то, что уехал при таких трагических обстоятельствах. Эрик не думал, что Чарльз должен был оставлять пожертвование для хозяйства. — Чарльз… Принц… — к счастью, эта оговорка не привлекла ненужного внимания, и Эрик продолжил: — Кто-нибудь из вас видел, как он уезжал? Несколько человек кивнули, и кто-то сказал: — Он выглядел загнанным. По-настоящему подавленным. Наверное, принц и его дед были очень близки. Это единственное эмоциональное описание, которого сумел добиться Эрик. Дружелюбность Чарльза к персоналу сыграла в пользу их лояльности, и больше никаких особенных деталей отъезда не последовало. Но Эрик продолжил работать до самого конца, выстраивая сцену с помощью их воспоминаний и ощущений. Проливной дождь, то, как люди держали зонтики над его головой, независимо от того, что он шёл по колено в воде. Эрик не стал спрашивать о том, что, по их мнению, могло лежать у принца на душе. Он уже знал, потому что Чарльз по глупости раскрыл перед ним душу всего за несколько часов до этого. Когда интервью закончились, Эрик вернулся в свой номер, сел за ноутбук и помедлил. Сейчас у него было две истории, которые он мог рассказать. Одна — неожиданно промонархическая: сочувственный портрет принца как задумчивого, приземлённого человека, пребывание которого в Кении прервалось семейной трагедией и внезапным повышением в статусе, что могло опустошить кого угодно так же, как и смерть. Вторая — в сто раз громче. Принц Уэльский, который в любой момент может стать королём Англии, — гомосексуалист. У Эрика не было ничего, чтобы доказать эти слова. (Или он мог бы откопать простыни с постели, отнести их в лабораторию и сделать тест ДНК, но это скорее в духе Левински.) И всё же он подозревал, что, если Чарльзу придётся столкнуться с правдой, он не будет её отрицать. Ложь через умолчание — это одно, но у Чарльза, скорее всего, не хватит духу солгать прямо. Некоторые причины, почему Эрик хотел написать эту историю, были корыстными до невозможности, и он осознавал это. Роджер находился в праведном гневе, а значит, возможный переезд Эрика в Лондон оказывался под угрозой срыва. А такая сенсация? Она не просто вытащила бы Эрика из конуры. Она стала бы одной из самых громких историй года. Каждая газета, каждый журнал и веб-сайт в мире напечатали бы её. Но некоторые причины, почему Эрик хотел выдать правду о Чарльзе, не были эгоистичными. Он верил, что скрытые гомосексуалисты не только пресмыкались перед гомофобией, но и поддерживали её. Да, он понимал, что некоторые люди жили под страхом настоящего давления и это были другие случаи — но один из богатейших, наиболее защищённых людей в мире? Тот, чей камин-аут привнёс бы наиболее весомый вклад в борьбу? Он прятался, чтобы поддерживать статус-кво, рассудил Эрик, и он не мог не осуждать это. Тем не менее он знал, что злость, которую он чувствовал по отношению к Чарльзу, вызвана вовсе не такими возвышенными причинами. Чарльз не сделал ничего, что оправдывало бы враждебность Эрика. Правда была гораздо проще и ясней. Мы всегда сильнее всего злимся на тех, — подумал Эрик, — в ком, мы знаем, мы ошибались. Дождь продолжал идти. Эрик сидел за своим столом. Тридцать минут до самоназначенного дедлайна. Время писать. ** Только двум гостям был разрешён свободный доступ в Кларенс-хаус. Одна из них — Рейвен, которая официально жила здесь вместе с Чарльзом, хотя на самом деле она проводила больше времени в своих комнатах в Кенсингтонском дворце. (Она до сих пор чувствовала себя уютней в тех комнатах, где жила, будучи ребёнком.) О прибытии другой гостьи его оповестили этим вечером, пока Чарльз лежал на диване. Совершенно измотанный, он даже не встал, чтобы поприветствовать её, несмотря на то, что в данный момент она была единственной личностью, которую он хотел видеть рядом. — Боже мой, — Мойра стояла в дверях его гостиной, уперев руки в бока. — Ты кошмарно выглядишь. — А чувствую себя ещё хуже. — Да ладно. Соберись, — она плюхнулась на диван рядом с ним и взъерошила его волосы. — Говорят, что большой мальчик выкарабкается. Так и будет, правда? Или это только телевизионная версия событий? — Дед будет жить. Но не сможет говорить по меньшей мере несколько месяцев. — Это должно быть облегчением. Чарльз рассмеялся бы, будь ситуация менее ужасной. — Выборы в парламент предполагают наличие главы государства, который может говорить. Требуются всего лишь пять минут, но на этих пяти минутах висит вся конституция. Что означает регентство. Что означает меня. — Ох, чёрт подери! — Мойра сжала его руку, а затем отошла к бару. — Если тебе не нужно выпить, то мне — да. — Мне не надо, — он все ещё ощущал слабость после долгого перелёта, не хватало ему усугубить это состояние. — Ох, Мойра, меня хорошо и чётко поимели. — Ну, ну, — произнесла она сквозь звук льющегося ликера. — Давай сохранять спокойствие. Ты сам сказал: несколько месяцев. Объявишь нового премьер-министра — если верить последним опросам, — и всё закончится. Верно? Ты будешь свободен от обязанностей до самой Рождественской речи. Чарльз до сих пор не думал о Рождественской речи, но декабрь казался слишком далеким, чтобы беспокоиться по этому поводу. — Я имею в виду не только это. Мойра вздохнула и вернулась к нему. — А что? — Я совершил ошибку… Очень серьёзную. — Ты имеешь в виду мужчину. — В отеле в Кении. Вчера ночью, — голос Чарльза дрогнул при этой мысли. В это время вчера он нежился в объятиях Эрика, чувствуя сонливость, удовлетворённость, и верил, что всё в мире было хорошо. — Не похоже на тебя, — она погладила его по голове. — Но всё будет в порядке, не так ли? Чарльз покачал головой. — Он солгал. Позволил мне подумать, что он писатель. Но он репортёр, Мойра. — Ох, чёрт! Чёрт. Твою мать, Чарльз! — Это было глупо. Я знаю, что это было глупо. Но он был… да, он привлекателен, однако в нём не было этого, а было что-то такое… — что это было, из-за чего Эрик сумел так легко втереться в доверие к Чарльзу? То, как он одновременно казался охотником и жертвой, наверное. Тень уязвимости под маской силы. Но всё оказалось ложью. — Знаешь, когда я нашёл его карточку? Когда искал ручку в его столе. Я хотел написать ему указания, чтобы он мог связаться со мной, если будет в Лондоне. Я в самом деле хотел увидеть его снова. Я был полным дураком. — Хватит называть себя глупым, — сердито сказала Мойра. — Ты одинок уже долгое время. Один из этих медиа-шакалов дотянулся до тебя в момент слабости. Ты не глуп из-за того, что попался в его ловушку. Ты всего лишь человек. Чарльз махнул рукой на iPad на кофейном столике. — Я постоянно проверяю и перепроверяю новости. Жду, когда же он сделает ход. Но он до сих пор бездействует. Взгляд Мойры стал слегка отсутствующим, пока она обдумывала варианты развития ситуации. — Ты можешь всё отрицать. Просто прямо называть его лжецом. Я буду говорить каждому встречному, что ты брал меня по три раза до полуночи каждый вечер этого года. Если только… ох, Боже, ты думаешь, он заснял тебя? Верно? — Я не знаю, — скрытые камеры могли быть спрятаны где угодно: в часах, у картины. Затем он вспомнил длинные льняные драпировки, которые окружали кровать, скрывая его и Эрика от всего остального мира. — Возможно, нет. Его тело до сих пор болело от прикосновений Эрика. Думать о тех моментах, когда они лежали вместе на занавешенной кровати, жар поцелуев Эрика… Если только это было правдой. — Ты предложил ему денег? — мягко спросила Мойра. Она была единственным человеком, кому он рассказал о Ниалле. — Да. Он очень сильно разозлился. — Значит, он продал себя исключительно ради истории. — Не говори так. Почему я защищаю его? — Чарльз попытался сфокусироваться. — Если он выдаст меня, я думаю, это больше… ну, ты знаешь, из-за справедливого возмущения. Из-за того, что я скрываюсь, прячусь, пока остальные мужчины-геи берут в руки пращи и стрелы. И я даже не знаю, так ли он не прав, что осуждает меня за это. — Каждый должен сам решать, когда раскрываться и как именно это сделать. И это правда, даже если они не в такой ситуации, как ты, которая в этом отношении выглядит безумно сложной. — Я не единственный человек со сложной жизнью, — сказал Чарльз. Он наклонил голову на плечо Мойре, и она обняла его. Какое-то время они сидели на диване, наслаждаясь комфортной тишиной, которая могла возникнуть только между друзьями. Они с Мойрой знали друг друга с юности. Большую часть девочек в аристократических кругах почти с рождения наставляли ловить его, если выпадет шанс. Для них он был не человеком, а скорее трофеем, который им было сказано получить. Осознавая, что эти девушки не выбирали своих ролей в этом спектакле, так же как и он не выбирал свою, Чарльз искренне сочувствовал им и пытался быть добр ко всем. В тот день, когда он встретил Мойру, на ней были резиновые сапоги, синие джинсы и ни грамма косметики. Вместо того чтобы флиртовать с ним, она начала громко рассуждать о последнем проигрыше Арсенала в матче с Манчестер Юнайтед. Чарльз болел за Манчестер, и они увлеклись разговором, проспорив около часа, прежде чем она в конце концов улыбнулась и сказала: — Знаешь, ты полный профан в спорте, но, несмотря на это, ты на самом деле милашка. Это был первый абсолютно искренний комплимент, который он получил от кого-то, кроме родителей. И с того момента они были неразлучны. Спустя три дня после их знакомства Мойра заявила, что скорее побреется налысо, чем станет королевой, так что им лучше остаться только друзьями. Это спасло их от смущения, которое могло бы разрушить их дружбу потом. Он раскрылся перед ней до того, как они оба должны были отправиться в Кембридж. Мойра никогда ни о чём не догадывалась, что удивило его, но она выдала: — Что ж, если тебе когда-нибудь понадобится кто-то на роль девушки, дай мне знать. Она не могла подозревать, что всё это продлится около десятка лет или что будет стоить ей всех остатков личной жизни и нормального существования. И всё же она никогда не покидала его. Журналисты назвали её «неверной». Как же мало они знали. — Проверь снова, — сказал он. Мойра взяла iPad в руки. — Почему в Гугле забито имя «Эрик Леншерр»? — Так его зовут. — Теперь я знаю, как назвать куклу вуду. Чарльз рассмеялся, но ему всё равно пришлось подавить физическое ощущение страха, пока Мойра обновляла страницу. Но после двух минут она произнесла: — Самая частая ссылка на его историю двухдневной давности, которая кажется весьма разумной. Хм-м-м. По большей части пишет о весьма сухих фактах. Кажется, он время от времени подрабатывает для «The Economist» и «Financial Times». — Я знаю, — Чарльз прочитал большую часть онлайн-статей Эрика за этот долгий, ужасный день. Его немного уязвил тот факт, что все они были очень хороши: хорошо написаны, доступно изложены, тщательно продуманы. Если Эрик соберётся выпотрошить его в прессе, то, по крайней мере, сделает свою работу с блеском. Она вздохнула над iPad-ом, продолжая искать источники. — Его нет в Твиттере. Ему пришлось улыбнуться. — Нет. Он не тот тип. — Он тебе понравился, не так ли? — Да. Очень сильно. Мойра снова вздохнула. — Мне жаль, милый. — Мне тоже. ** В кой-то веки Эрик наслаждался многочасовым перелётом. «Наслаждался» могло быть слишком сильным словом. Эрик был ветераном в путешествиях и выдерживал и худшие способы транспортировки, чем Южно-Африканские Авиалинии, с их чуть лучшим, чем кошмарным обслуживанием. Однако его настроение и похмелье не позволили ему полностью расслабиться. Но на самолёте он оказался полностью отрезан от всех новостей, что означало, что ему не придётся видеть лицо Чарльза, смотрящее на него с каждого существующего новостного веб-сайта. Он мог на время забыться в научно-фантастической повести и забыть всё, что произошло за последние двадцать четыре часа. К тому времени как его самолёт приземлился в Кейптауне, Эрик подумал, что он проходил и через худшее. Кения теперь была от него на расстоянии в полконтинента. Он снова вернулся к себе, в свой дом, к своей жизни. Роджер, должно быть, отшлифовал его историю, так что Эрик даже думать не хотел о работе до следующего утра. Может быть, он позвонит какому-нибудь знакомому парню. Развеется. Справится со своим похмельем с помощью капли алкоголя. А затем он вошёл в свою квартиру и вернулся к реальности. У него была относительно неплохая квартира. В самом центре Грин Пойнт, что значило, что он мог дойти пешком до кафе и магазинов, и гей-клубов в этом районе было столько же, сколько кафе — всё, что мог пожелать мужчина в его ситуации. Но как только Эрик пересёк порог, то сразу же вспомнил, в каком положении он находился. Это было десятое место, где он жил за последние десять лет. И он жил в ещё как минимум десяти местах за три года до этого, когда впервые вырвался на свободу и попытался перестать быть хорошим мальчиком. Эрик гордился тем, что всё, что у него имелось, можно было уместить в два чемодана. (Раньше книги всегда угрожали нарушить этот порядок, но преимущества электронного носителя спасли его в этом случае.) Он снимал только меблированные квартиры, которые предоставлялись с неприметным декором, таким же неличным, как и в любом отеле. Какой бы глянцевой эта квартира ни была и как бы хорошо ни подходила для его целей, когда Эрик входил в неё, он не чувствовал, что находится дома. Для него такого места не существовало. И неважно, как далеко от границ он уезжал, неважно, как сильно он цеплялся за свою дикость, неважно, сколько хороших моментов у него было, — иногда он просто хотел вернуться домой. Эрик пинком закрыл за собой дверь, распаковал вещи с привычной скоростью и отправился за своей каплей алкоголя в умеренном количестве — всего лишь одна стопка водки, за которой последовала чашка чая и созерцание города с его маленького, узкого балкона. Он не любил это в себе — внезапное сожаление о том, чего у него никогда не будет. В последний раз Эрик чувствовал себя как дома, когда был ребёнком. Это ощущение принадлежности умерло вместе с его родителями. Он знал, что в какой-то степени специально хранил грани своего одиночества, чтобы их отсутствие всё ещё оставалось для него острым. Но правда была в том, что он избавился от убеждения, что жизнь справедлива, а счастье может быть вечным, когда был совсем юн. Лучше жить без иллюзий, но он скучал по комфорту, который могли дать ему только иллюзии. Себастьян был единственным, кто заставил его задуматься, а сможет ли он когда-нибудь жить иначе. Когда они встретились в Дюссельдорфе, Эрик был злым подростком, жаждущим узнать больше о своей сексуальности и достаточно самоуверенным, чтобы считать, что сможет справиться с мужчиной за тридцать. Себастьян находился в его жизни в течение пяти месяцев — что для семнадцатилетнего казалось очень долгим периодом. В это время Эрик научился всему, что его тело могло сделать для друго человека, понял, что другой мужчина мог сделать с ним, и обнаружил, что совершенно не способен справиться с Себастьяном. В то время он не знал почему. Он просто плакал от боли, когда однажды любовник покинул его, оставив на прощание лишь письмо на электронной почте. Практически десять лет спустя, пока Эрик бесцельно слонялся по миру, он столкнулся с Себастьяном снова — в этот раз в Тайланде. Эрик сказал ему, что тот поступил как ублюдок, когда оставил его так. Себастьян рассмеялся и ответил, что взрослым Эрик стал ещё лучше, чем раньше. Меньше чем через два часа Эрик снова был в его постели. В моменты страсти он говорил себе, что это его судьба — даже тогда осознавая, что всё это ему потом аукнется — и что был бы дураком, пойди он против неё. Он чувствовал себя связанным. Пойманным. Привязанным в хорошем и плохом смыслах. Быть любимым значило принадлежать — и это было бременем. Эрик знал, что больше никогда не сможет заставить себя нести эту ношу снова. Но Себастьян добрался до него раньше всех, так что обычные правила не срабатывали. Так много вещей из этого временного безумия смущали Эрика позже, но хуже всего было то, что оно почти случайно привело его к лучшим решениям, которые он принимал в своей жизни. Тогда Эрик отчаянно хотел остаться в Бангкоке, чтобы быть рядом с Себастьяном. Это означало, что ему нужно было устроиться на какую-нибудь работу. Знакомый его друга работал в англоязычной газете и был готов дать Эрику шанс попробовать себя в этом бизнесе. К их взаимному удивлению, Эрик обнаружил, что ему работа не только нравится, но и хорошо удается. Образование, которое он с таким рвением отбрасывал в сторону, вернулось к нему, теперь приправленное большим знанием о мире. Прошло немного времени, и некоторые его истории были замечены в СМИ. Успех не мог прийти в более подходящее время, потому что, опять через пять месяцев, его отношения с Себастьяном закончились. Теперь Эрик понимал, что «загадочное» поведение Себастьяна было попросту непрозрачным, частью бесконечных игр разума, в какие он так любил играть. Себастьян хотел власти в их отношениях: он требовал её. Но, несмотря на хватку, которой Себастьян удерживал его, в этот раз Эрик оказался сильнее и смог вырваться. И снова он был покинут. Но в этот раз от потери не было так больно. По большей части Эрик злился на себя за то, что не ушёл первым. Он с головой погрузился в работу и получил результаты. Он присоединился к «Глобал Медиа» на Дальнем Востоке, затем его перевели в Австралию, в Перт, затем в Кейптаун. Он иногда писал статьи для лучших бизнес-журналов в мире, а его редактор всерьёз советовал ему подумать о работе над книгой. Эрик должен был быть на вершине мира. Со вздохом он взял свой планшет, зашёл на главную страницу «Глобал Медиа» и увидел лицо Чарльза, смотрящее на него в ответ. Казалось, эти голубые глаза глядели сквозь Эрика, прямо в его душу. Эрик хотел бы спросить Чарльза, что он там увидел. ** Около полуночи, именно тогда, когда Чарльз решил, что он слишком устал и может поспать, несмотря на обстоятельства, Мойра выпрямилась. — Он опубликовал! — Что? — Эрик Леншерр, служба «Глобал Медиа»: «Опустошение принца», — ох, это звучит не лучшим образом… Чарльз выхватил планшет из её рук, а потом подумал и вернул его обратно Мойре. — Я не могу смотреть. — К чёрту, всё ты можешь. Мужайтесь, Ваше королевское Высочество. Я буду здесь, рядом с тобой. Плечом к плечу, они вместе наблюдали за тем, как Чарльз коснулся заголовка и отрыл текст. Со страницы на него взирало его собственное лицо с выражением любопытства. В первый момент Чарльз лихорадочно искал слова гомосексуалист или гей. Когда не увидел их, он задумался, а не ошибся ли он или что-то упустил… — Всё в порядке, — Мойра рассмеялась от искреннего облегчения. — Чарльз, это не раскрытие. Господи Боже, статья почти добрая. И так и было. Сезон дождей в Кении в этом году продлился, затопив почти все места королевского тура. Когда принц уезжал, помощники держали зонт над его головой — несмотря на то, что он шёл почти по колено в воде. Ничто не могло спасти его ни от дождя, ни от знания: если его дед скончается, то ему внезапно и совершенно неожиданно придётся принять на себя роль короля. Неудивительно, что те, кто видел его отъезд, описали принца как «подавленного», ведь на его плечах теперь не только скорбь, но и ответственность. — Я сорвался с крючка, — пробормотал Чарльз. И ему едва хватило дыхания, чтобы продолжить. — Он взял меня там, где хотел, и дал мне уйти. Он дал мне уйти. Мойра раскачивалась на диване, почти танцуя от радости. — Эрик не стал раскрывать тебя. Невозможно. Если бы он собирался это сделать, то сделал бы немедленно. История стоит больше денег сейчас, и он, разумеется, знает об этом. Если он не опубликует её сегодня, то он не опубликует её никогда. Она была права, и Чарльз осознавал это, но его истерзанное сердце с трудом могло поверить. Всё, о чём он думал, — это ярость Эрика, когда он кричал на Чарльза, приказывая ему возвращаться под дождь… Но затем это воспоминание было внезапно ярко закрыто воспоминанием о том, как Эрик улыбался ему через шахматную доску, как любопытство и желание горели в его серых глазах, согревая Чарльза, словно он сидел около камина. — Чарльз? — Мойра замерла на половине движения и вздохнула. — Ты в порядке? Он покачал головой. Независимо от того, что ему удалось удержать себя в руках, он был почти на грани, и ему понадобилось несколько секунд, в течение которых Мойра вернулась, села рядом с ним и обняла его за плечи. Один из корги запрыгнул на диван, чтобы сесть с другой стороны, и он погладил его свободной рукой. Через некоторое время он снова заговорил: — Прости. Ты знаешь, каково это. Когда ты готовишь себя к жестокости, последнее, что ты можешь выдержать, — это доброта. — Это меньшее, что он должен был сделать. — Забудь о том, что он должен мне, — чем быстрее Чарльз сумеет выкинуть Эрика Леншерра из головы, тем счастливее он будет. Он взял Мойру за руку, надеясь успокоить её. — Весь день я только и думал о том, как ужасно будет, если всё выйдет наружу именно сейчас. Это самый худший из всех возможных моментов, чтобы раскачивать лодку. Она прикусила нижнюю губу, прежде чем сказать: — Ты хочешь, чтобы мы снова «воссоединились». — Во время кризисов люди становятся ближе. Этому поверят. — Мы не можем продолжать вечно. — Я понимаю. Но мне нужно, чтобы это продлилось ещё немного. Пожалуйста, Мойра. Я знаю, что прошу о слишком многом. Так было всегда. Но я прошу. Мойра помедлила, и Чарльз подумал, что, кажется, в этот раз он правда пересёк черту. — Я хочу помочь тебе. Ты знаешь это. Он кивнул. К чему она клонила? — Всё изменилось, — её лицо озарилось такой мягкой, искренней улыбкой, что на секунду он не узнал свою суровую и непробиваемую подругу. — Из-за Шона. Он не просто мужчина, с которым я встречалась… он важен для меня. Наверное, это именно тот мужчина. — Правда? — Чарльз не мог не улыбнуться в ответ. Роскошная Мойра по уши влюбилась. — Может быть. Я надеюсь на это. Но он не тот человек, кто будет рыскать за спиной другого мужчины. Всё началось только потому что я сказала ему, что между нами всё почти кончено. Затем, когда я и ты притворялись, что отношениям конец… Сейчас у нас всё серьёзно, и если я опять вернусь к тебе, то всё закончится. Несколько секунд Чарльз обдумывал это в тишине. Просить Мойру выдержать осуждение и гнев публики как его предполагаемую девушку — это одно, а просить её разорвать многообещающие отношения — совершенно другое. Несмотря на то, что та искра, которая пробежала между ним и Эриком в Кении, была лишь иллюзией, она показала Чарльзу, на что это было похоже — влюбляться. Он не мог забрать это у Мойры, так или иначе. — Давай подумаем о других вариантах, — произнёс он. — Ты сказала, что Шон — хороший человек. Честный. — Да, очень. — Ты доверяешь ему. — Полностью. — Он сможет сохранить секрет? Её глаза расширились. — Ты хочешь рассказать ему правду? — Может, он согласится немного подыграть нам, если поймет всю историю. Он должен знать, что ты никогда не изменяла мне, он не должен так думать даже на минуту. И он должен знать, каким хорошим другом ты была для меня — насколько ты самоотверженна. Возможно, мы не раскроем правду всему миру, но, по крайней мере, мы можем рассказать Шону. — Ох, Чарльз, — она, казалось, почти потеряла дар речи — это случалось так редко, что Чарльз подумал о том, чтобы поддразнить её по этому поводу позже. — Ты сделаешь это для меня? — После всего, что ты сделала для меня, это меньшее, что я могу предпринять. Если Шон не захочет помочь, хорошо, мы с тобой найдём способ справиться с этим. Сама идея о конце их спектакля приводила Чарльза в ужас. В данный момент он отчаянно желал, чтобы хоть что-то в его жизни осталось прежним. Но он не мог продолжать использовать дружбу с Мойрой. — Как ты думаешь, каковы шансы, что Шон согласится на всё это представление? — Скорее всего, он согласится, просто потому что ему понравится идея сыграть со всем миром большую шутку. Он понравится тебе, Чарльз, я знаю. И ты тоже понравишься ему, если он понимает, что у него нет другого выхода! Смеясь, Мойра крепко обняла Чарльза, и он позволил себе получить комфорт от её объятий. Мысль о раскрытии его секрета перед человеком, которого он совсем не знал, пугала, но после того, как он провёл весь прошедший день в непрекращающемся ужасе, это казалось гораздо меньшей проблемой. Ты причинил мне боль, — сказал он Эрику Леншерру в своей голове, в первом из многих воображаемых диалогов. — Но ты сделал меня сильнее. ** Несмотря на то, что спальня в Кларенс-хаус была оставлена для Мойры с тех пор, как они выпустились из университета, она не осталась на ночь. Никто из них не хотел, чтобы таблоиды начали печатать статьи об их предполагаемом воссоединении, пока они вместе не поговорят с Шоном Кэссиди. — Я скажу, что ты пригласил его для задушевного обеда, — произнесла она, натягивая своё пальто. — Он отнесётся к этому скептически, но я притащу его сюда, не беспокойся. И я оставлю вас, чтобы ты смог поговорить с ним. — Спасибо, милая, — они обращались так друг к другу уже много лет. Это началось как шутка для публики, но теперь ощущалось очень правильно. Будь Чарльз натуралом, то точно женился бы на Мойре, сумей он добиться от неё положительного ответа, в чём он сомневался. — Ты помогла мне пережить очень тяжелую ночь. — И помогу тебе пережить ещё огромное количество таких же. В конце концов, я получу за это тиару. Мойра подмигнула ему и ушла. После Чарльз покормил собак и рухнул в постель. Изнеможение отодвинуло на второй план все его заботы. Чарльз не мог думать ни о чём, кроме того, что его внезапно изменившийся график в кои-то веки даст ему выспаться. Гловер погуляет с собаками. Он же будет просто… спать. Ему приснился Эрик, но это был спокойный сон: не фантазия, не кошмар — просто его лицо и ощущение его присутствия. Чарльз несколько раз просыпался, словно изнеможение вытряхивало его из сна, думал: «Всё ещё Эрик» — и снова почти мгновенно засыпал. Наверное, ему приснился десяток снов об Эрике. А может, это был один и тот же сон, который не мог быть прерван пробуждением. Затем рука коснулась его плеча: мягко, но настойчиво. — Сэр? Чарльз открыл глаза. Гловер, его дворецкий, стоял у постели, в безупречном костюме, хотя серый свет, лившийся в окна, предполагал, что только недавно рассвело. — В чём дело? — пробормотал Чарльз. Это было непохоже на Гловера — будить его в такое время. Чарльз предпочитал вставать самостоятельно. Затем он понял одну из возможных причин и резко сел на кровати. — О, Боже. Король умер? — Нет, сэр. Однако Лорд-Канцлер пожелал встретиться с вами, как только вы проснётесь, и, я полагаю, лорд Верховный Судья и глава Государственного Архива также будут присутствовать. Они надеятся, вы сможете встретиться с Тайным Советом сегодня днём. Я подумал, что вы сначала захотите позавтракать. Регентство — они собирались назначить его немедленно. Сегодня. Чарльза окатило огромное, глубочайшее чувство облегчения. Прошлой ночью он был слишком вымотан страхом и усталостью из-за небольшого знака милости Эрика как от временного освобождения от того кошмара, в котором он жил, вечно думая, не раскроют ли его и не отлучат ли от права наследования. Но сегодня он станет принцем-регентом, королём во всём, кроме имени. Всё дребезжание Ричарда было бессильно против этого. Королева могла запротестовать, и как жена короля она была одной из пяти людей, кто должен был принять решение по поводу регентства — но если трое остальных согласятся, то даже протест королевы будет отклонён. Чарльз собирался выполнить обещание, данное отцу. Его сестра будет в безопасности. Он мог продолжать жить так всё время, если это значило оставаться верным его семье и долгу. Это значило больше, чем его личное счастье, больше, чем что-либо. И теперь, в конце концов, его ничто не могло остановить. — Сэр? — Гловер приподнял бровь. — Мне принести завтрак? Чарльз глубоко вздохнул. — Да, пожалуйста. Спасибо, Гловер. Его путь снова свободен. Он готовился к этому всю жизнь; наконец-то принять свой долг будет скорее облегчением, чем грузом. Всё будет хорошо. Ему просто нужно забыть об Эрике. ** Великобритания назначает Принца-Регента. Сначала Эрик увидел заголовок на своём телефоне, пока спешил на работу по последней паре улиц, когда у него не было возможности прочесть больше. Но что ему ещё нужно было знать? Чарльз достиг всего, чего он хотел от жизни, за исключением самой короны. Эрик хотел бы чувствовать сожаление по этому поводу, потому что стать ничем, кроме того, для чего был рождён, и жить в огромной роскоши, тратя деньги налогоплательщиков, — что ж, к этому он не мог испытывать уважение. И тем не менее он знал, что страшно напугал Чарльза после всей той интимности, которая была так же редка в жизни Чарльза, как и в его собственной. Этот человек заслужил хороший день после того, через что ему пришлось пройти. Когда он вошёл в офис, он, как всегда, прошёл к своему столу, но это значило, что он должен был пройти мимо офиса своего редактора, и в момент, как он попал в поле зрения Роджера, тот выпрямился, посмотрел на Эрика взглядом, от которого мог плавиться металл, и поманил его пальцем. — Зайду в свой кабинет, — пробормотал Эрик, но, положив потрёпанный старый портфель на стол, двинулся навстречу своей судьбе. — Добро пожаловать назад, — сказал Роджер, как только Эрик вошёл. — Я надеюсь, ты насладился своими каникулами в Кении, так как, очевидно, отдых был у тебя в приоритете. Столько часов проваляться в постели… Разум Эрика внезапно подкинул ему яркое изображение обнажённого Чарльза, лежащего на нём и целующего его в губы. Эрик заставил себя сосредоточиться. — Я должен был быть более… бдительным. Я не был. Я могу только извиниться и пообещать, что подобное не повторится. — Лучше бы тебе оказаться правым в том, что такое не повторится. В Лондоне не так уж любят копуш. Если ты думаешь, что я зверь, то подожди, пока Эмма Фрост не запустит в тебя свои коготки. Ходят слухи, мол, они огранены алмазами. Ну, по крайней мере, так говорят те, кто выжил. Лондон? Эмма Фрост заправляла Лондонским офисом. Эрик едва мог поверить своим ушам. — Ты сделал мне перевод? — Ровно через месяц. Я думаю, тебе хватит времени на переезд. Эрик мог уехать хоть завтра, но в этом не было смысла. — Поверить не могу. После того, как я провалился… Роджер рассмеялся. — У всех иногда бывают провалы. Ты просто запоздал. Но мне понравилось то, что ты написал. Эта статья… не похоже на то, что я ожидал от тебя. Менее цинично, но не менее задумчиво. И стиль просто потрясающий. Мы не первые, кто опубликовал новость, но мы лучшие, и просмотры страницы подтверждали это час за часом. Ты показал свой уровень и разнообразие. Кроме того, ты бы, наверное, разнес весь тот отель по камешку, если бы не получил направление в Лондон. — Я не смогу отблагодарить тебя. — О, жаль, потому что я делаю эту работу исключительно ради смутной надежды, что, может быть, когда-нибудь ты заметишь и отплатишь мне, возможно, вскочишь на стол, как в конце «Общества мертвых поэтов». Или я просто хочу, чтобы ты уже смылся отсюда, чтобы я мог делать свою работу. Думаю, это вторая причина. — Спасибо, — сказал Эрик ещё раз и поскорее смылся, пока Роджер не передумал. Остаток дня прошёл поразительно непродуктивно, с точки зрения газеты уж точно. Отдел HR прислал ему бесчисленное количество форм, которые он должен был заполнить, чтобы перевестись, а между этим он расторгал договор аренды со своим домохозяином и искал подходящее жильё в Лондоне. И у Эрика едва ли было время на что-то ещё. Эмоционально он чувствовал себя как на качелях: радовался, так как Лондон был одним из двух главных офисов, и это огромный рывок вперёд; и пребывал в некотором шоке, потому что, Господи, цены на жильё в Лондоне огромные. После работы он остался для быстрого круга поздравлений от сотрудников. Только в такси он полностью осознал тот факт, что переезжал туда, где жил, а теперь и правил Чарльз. Что было крайне смешной мыслью. Шансы на встречу с одним человеком в огромном городе с восьмимиллионным населением крайне малы. А учитывая то, что этот определённый человек жил во дворце, окружённый службой безопасности и защищённый от всего мира, шансы сводились практически к нулю. Эрик больше никогда не увидит Чарльза, за исключением сводок новостей. Или, может, денег. Как странно было думать о лице кого-то, с кем ты переспал, смотрящим на тебя с пятифунтовой монеты. Эрик рассмеялся от этой мысли и отпустил её. Но остаток ночи, даже после того, как он отправился в постель и смотрел в темноту, он не мог стряхнуть с себя ощущение, что было возможно — маловероятно, но возможно, — что каким-то образом он увидит Чарльза снова.