Делая вид

      В детстве Вику нравилось загадывать желания на Новый год, потому что они всегда исполнялись. Если он просил у Деда Мороза новую энциклопедию — ее покупали. Если ему нужен был новый рюкзак — его покупали. Даже ботинки для Олимпиад, и те купили.       К старшей школе Вик стал интересоваться, что дарили на Новый год одноклассникам, и в полной мере осознал всю глубину своей глупости. Нужно было просить игрушки, приставку, в крайнем случае — щенка, а он загадывал то, что и так купили бы. Конечно, он ничего не рассказал. Не хватало еще, чтобы выставили дураком перед остальными. Он и без одноклассников чувствовал себя идиотом. Оказывается, подарки могли быть не только полезными, но еще и интересными. Чем-то таким, что в другое время не купят.       В десятом классе Вик загадал, теперь уже не Деду Морозу, а напрямую — отцу, приставку с играми, но получил вместо нее выговор и очередную энциклопедию, которые уже можно было солить. Мама, узнав про «приставку», тоже стала кричать, но не в качестве выговора, а в качестве короткой, но яркой истерики про то, что ее сын покатился по наклонной.       Вик и без них знал, что катится. Он бы разбежался и прыгнул в это самое куда-то, куда вела наклонная, да вот только не знал, где именно оно находится, и что там будет. С каждым днем ему становилось все тяжелее выносить бесконечные отповеди родителей про светлое будущее, которое начнется после тяжелого настоящего.       Со злости он выбросил энциклопедию в мусорный бак у подъезда, испытав ни с чем не сравнимое удовольствие.

***

      У Любы с Новым годом не задалось, потому что она любила тихие семейные вечера, но ожидала, что Виктор Степанович, ее дорогой супруг, примет в них посильное участие, а он убегал, иногда в последний момент, как от страшного зверя. Ему становилось тошно перед телевизором с бокалом шампанского в руке ждать, когда президент расскажет, как хорошо все будут жить на следующий день. Он вспоминал энциклопедии, Олимпиады, и в его голове зрел вопрос, отвечать на который было нельзя: «Где же твое светлое будущее?». Поэтому, дотерпев до проводов Старого года, он любым способом ускользал от жены. В лучшем случае колесил по пустому городу, в худшем — бежал искать утешение за полтинник. Цены в новогоднюю ночь кусались, но лучше было отвалить денег, чем есть себя вместе с оливье за новогодним столом с женой.       Потом, протрезвев, осознав, он корил себя, покупал дорогой подарок, еще один, и крался под елочку, надеясь, что Люба простит. И она прощала. То ли от душевной широты и понимания, как ему тяжело, то ли ради подарков. Он так ни разу и не спросил.

***

      Для Димы Новый год был поводом неплохо заработать. Первый год Вику нравилось, что для Димы новогодние ночи были инвестицией, и тот не лез с неудобными вопросами. Иногда удавалось поспать на диване, иногда — за барной стойкой. Потом, когда дело пошло в гору, и Вик стал пользоваться спросом, начались новогодние корпоративы.       Мальчики из клуба за кружкой текилы спрашивали у Вика, почему он не откажется, и как он выносит «даже в Новый год!», а он тепло улыбался. Откуда им было знать, что самым страшным кошмаром Вика было не оказаться в постели с полузнакомым мужиком, а получить под елочку энциклопедию или жрать оливье перед президентом.       — Да зачем вам все это, Виктор Степаныч? — растерянно спрашивали они, получавшие свои приставки на Новый год в детстве.       Он глотал безвкусную текилу, заедал солью с лимонами, а потом ехал зарабатывать деньги. Именно для этого он, в сущности, и читал энциклопедии в детстве. Чтобы потом, став взрослым, приносить пользу другим людям. По крайней мере, двум — Диме и очередному клиенту.

***

      В Крисе помимо других очевидных достоинств подкупало еще и то, что он не пытался из каждого «первого раза» сделать грандиозное событие. Вику казалось нелепым, что два уже взрослых человека, переживших не одно дерьмо, начнут изображать влюбленных подростков в сезон гона: поставить зубные щетки в один стаканчик («Уау!»), перепутать трусы («Чума!»), приготовить кофе утром («Отвал башки!»). Для других людей в другие периоды жизни все эти маленькие события могли бы превратиться в снежный ком радости, но Вик каждый раз боялся, что вот сейчас Крис устроит из очередной ерунды спектакль. В его жизни такое происходило слишком часто.       — Ну что, будем есть оливье? — спросил Крис незадолго до Нового года.       Вик сразу же понял: вот он, конец. Теперь начнутся безумные валентинки, неловкие и ненужные носки на 23-е февраля, поздравления друзей и коллег с помощью заготовленных картинок в вотсапе.       — Эй, я что, перепутал слова? — спросил Крис.       Вик сразу же понял: спалился. Теперь начнутся расспросы, придется рассказывать про родителей-скряг, которые воспитывали его в духе идеалов комсомола, про побег от жены, про Диму…       — Не хочешь оливье? Ладно, закажем роллы.       Вик растерялся:       — В смысле?       — Тебя бесит оливье?       — Да нет.       — Да? Или нет?       — Не то чтобы.       Крис выразительно посмотрел на него.       — Да, немного бесит, — сдался Вик, ожидая, что его спросят, почему. Как так вышло? Что послужило причиной их с оливье конфликта? Каким был перевес сил? Кто командовал армиями?       — Роллы — нормально?       — Ну да, вроде ничего.       — Да? Или вроде ничего? Можно пиццу заказать. Или котлеты.       — Так мне все равно…       — Слушай, если тебе все равно, мы будем жрать оливье. Ясно?       — Да, наверное, — ответил Вик и для иллюстрации пожал плечами. Ну теперь-то спросит? Там ведь столько нужно рассказать. Про приставку, про энциклопедию в мусорном баке, про подарки Любе, про Диму…       — Прекрасный выбор, не пожалеешь, — сказал Крис и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. На дворе было 30-е декабря, и Вик знал, что они увидятся только днем 31-го, накануне праздника. Значит Крис действительно возьмет на праздник оливье. Катастрофа надвигалась с неизбежностью конца года.

***

      Журнальный столик накрыли белой скатертью точно по размеру. Кружево по краю скатерти напоминало о добрых советских временах репрессий и голода, но дополнительно Вик ощущал близость родителей как никогда раньше.       В центре стояла ваза с фруктами: апельсины в яркой кожуре, связка бананов, киви и мандарины. Хрустальная бадья оливье конкурировала размерами с вазой. Бутылка «Столичной», брендированная так надежно, что пробуждала стойкие ассоциации с прошлым, держалась чуть ближе к краю в окружении нарезки сыра и колбасы. Селедка под шубой, грибочки с луком, котлетки, картошечка.       — Ты издеваешься? — не выдержал Вик.       Крис болтал ножкой, развалившись на диване перед столом.       — Разве что-то не так? — издевательски спросил он.       — Ты специального стилиста приглашал? Чего ковер на стену не повесил?!       — Хотел посмотреть на твою реакцию.       — Посмотрел?! Доволен?       — Да, выглядишь жутко. Сейчас начнешь отчитывать меня за то, каким я был плохим мальчиком. Дедушка Мороз не принесет мне подарочек?       Вик открыл рот, чтобы едко ответить, но тут же закрыл его. Улыбка на лице Криса, болтание ножкой и водка «Столичная» не могли быть серьезными. Вик стал оглядываться в поисках подвоха. Сейчас из-за телевизора выпрыгнет приглашенный Дед Мороз? Оливье окажется роллами?       — Сядь, пожалуйста, рядом, — попросил Крис, похлопав ладонью по дивану.       Чтобы пройти ад до конца, Вик послушно сел, но старался не смотреть на апельсины в вазе и тем более на хрустальную бадью.       — Открой рот, — тон у Криса был таким, что ничего пошлого в голову не приходило. Только пытки оливье без анестезии.       Вик открыл рот, искоса поглядывая на журнальный столик.       — Давай, одну ложечку…       Ложка с оливье маячила перед Виком, и вместо голода он испытал тошноту, но все равно прожевал и проглотил жирную гадость с мясом неизвестного происхождения.       — Скушал? — не унимался Крис.       — Угу, скушал, — ответил Вик, понимая, как глупо ведет себя. Как глупо вел себя столько лет. Крису было все равно, будет он есть оливье или нет. Можно было сказать: «Не хочу». Вместо этого Вик решил: «Да, наверное». И получил свое оливье в вазочке.       — У тебя есть стоп-слово, сладкий, — сказал Крис, присел ближе и схватил Вика за подбородок.       — Мне его на оливье тратить? — разозлился тот.       — «Тратить»? Оно у тебя что, помощь зала? Звонок другу? Пятьдесят на пятьдесят? — он тоже злился и не скрывал этого.       — Нет, я просто…       Подбирая подходящее объяснение, Вик понял, что считал стоп-слово «помощью зала». У них с Димой не было никаких стоп-слов. Тем более их не было с Любой. И с родителями. Может поэтому все и рушилось? Нельзя же вечно соглашаться на все дерьмо, которое тебе предлагают, и глотать ложечки. За маму, за папу, за Ленина, за Сталина, за классную руководительницу, за тещу, за начальника.       — Не плачь, — тихо сказал Крис.       Вик уткнулся ему в грудь, чтобы слез не было видно, и просидел так с минуту, копя злость на несчастный салат. Потом встал, взял хрустальную бадью, отнес в туалет и вытряс содержимое.       Крис стоял сзади, смеялся, а когда ритуальное уничтожение оливье подошло к концу, спросил:       — Шампанское принести?       — Зачем? — растерялся Вик.       — Вдруг ты его тоже выльешь?       — Нет, шампанское я не вылью. Водку вылью.       — Ладно, стой тут.       После водки хотелось закидать туалет апельсинами и нарезкой, но их Крис начал защищать под предлогом возможного засорения канализации. Пришлось сдаться и отнести врагов в холодильник. Там стояли обещанные роллы и сиротливо лежала бутылка шампанского.       — С Новым годом, — сказал Крис, обнимая Вика со спины.       — С Новым годом, — ответил Вик, схватившись за крепко сцепленные у него на животе руки.