Делая вид

      Про Нерезиновую, куда все подряд хотят, но никто не достоин, Крису говорили с детства.       —Вася доел кашку, его возьмут на бюджет в Москву, а такие, как ты, так всю жизнь и просидят на жопе ровно, — говорили воспитательницы, утирая Васям сопли перед сном.       Сначала Криса бесило. Какого хера какая-то Москва для них — верх мечтаний? Нет линейки покруче? Почему не Нью-Йорк? Почему, мать его, не Гонконг? Что за херня с этой Москвой?       Потом Криса взяли на экскурсию, когда он доел условную кашку, и показали те самые нерезиновые места, куда надо изо всех сил пробиваться. Экскурсовод, которого слушал, наверное, один Крис из всего автобуса, пытался орать про даты и имена.       До Криса тогда дошло, что Нью-Йорки с Гонконгами — это замечательно, но билет до Москвы всяко дешевле.       И он стал изо всех сил налегать на кашу, потому что ему понравились эти непонятные даты, эти чудные имена и даже эти чистые остановки с целыми урнами. Захотелось жить в таком месте, где можно без страха взяться за перила и не поддеть склад жвачек.       На вступительные «таким, как он» полагались большие льготы, но как любила повторять училка, «имбецилов не берут». Крису стремно было подойти к ней и спросить, где пролегает та линия между имбецильством и не-имбецильством. Например, если он пишет решение в столбик — это имбецильство? Или вот у него по английскому тройка — это плохо или хорошо?       Когда он объявил, что поедет в Москву поступать, ему, само собой, устроили темную, и не такую, как в начальной школе, а так чтоб больше он не поехал уже никуда, но как-то выплыл… да и потом, больше времени появилось на подготовку.       Уже после поступления, года через три, Крис думал, что надо было держать язык за зубами, но он так думал постоянно, вспоминая о чем-нибудь. Не надо было говорить, надо было молчать.       Вот и в поезде, который вез его тридцатого августа в общагу, Крис не смог промолчать.       Дед, которому он уступил место, сказал сквозь зубы:       —Проколють уши и ширяются в подворотнях.       Крис только улыбнулся — про уши он давно все знал и не реагировал. Столько шуточек было в школе, а сколько дома — тут никаких нервов бы не хватило.       —Да это еще что, — поддержала тетка напротив деда, набрасываясь на удачную тему, — сосед мой так один раз ухо проколол и все…       —Чего? — удивился дед.       —Ну… — она показательно смутилась и перешла на шепот, но на такой, чтобы Крису все равно было слышно, — музыку теперь «сочиняет».       Дед посмеялся, тетка тоже улыбнулась, и даже Крису стало как-то легко на душе, когда ни с того ни с сего на них втроем полулег-полувстал вусмерть пьяный мужик очень средних лет и рявкнул:       —Да все они пидорасы.       Тетка, на которую еще недавно Крис собирался злиться, возмутилась:       —Что вы себе позволяете, гражданин?       —Я? Я-то че? Не я же в задни…       Крис схватил его за плечо и потащил в тамбур, где стояла молчаливая, скорбная процессия в туалет.       Ожидающие обрадовались сенсации, расступились, а Крис прижал мужика к стене и рявкнул:       —Сейчас, блядь, посмотрим, кто из нас пидорас.       Мужик реагировал бурно, но невпопад. Он ударил Криса в живот, промахнулся — попал в грудь, и завопил:       —Помогите! Убивают!       Один из ожидающих пипи оказался искушен в боевых искусствах и ловко скрутил Криса, прижимая к стене:       —Парень, забей! Он пьяный в дрова! Успокойся!       Откуда ему было знать, что для Криса такие захваты и крики были красной тряпкой?       В участке добрый и абсолютно посторонний мужик говорил Крису, что с таким характером в столице делать нечего, и надо бы подумать о валерьянке и чае с мятой.       Но Крис его едва слышал. Сидя на скрипящем стульчике, он вспоминал тамбур. Голова гудела, чашка с крепким чаем тряслась в руках. Болели ссадины и места, куда ожидающий ударил особенно сильно. Из носа торчала туалетная бумага: кровь уже остановилась, но вытащить бумагу Крис забыл.       Сердце уже не выпрыгивало из груди. Уже полчаса как оно билось ровно и спокойно вопреки всему, что происходило.       —Пацан, ты пьяный? — спросил наряд доблестной милиции, когда скручивал Криса на вокзале.       —Нет, — честно ответил им Крис, потому что не пил.       Всплывали обрывки драки в тамбуре. Как будто все произошло несколько лет назад, хотя синяки и ссадины были свежими, а кровью Крис заляпал парадную рубашку.       Чувство, посетившее его в тамбуре с пьяным нахалом и его невольным защитником, никак не хотело называться. Может из-за четверки по литературе в первом полугодии?       Крис бил несильно, только чтоб «обозначить», потому что боялся случайно задеть туалетную толпу, но все равно бил, и когда удары достигали цели — это было похоже на разговор. Мужик, закрываясь руками, двигался очень быстро, поэтому Крису казалось, что он может продолжать, хоть в этом и не было никакого смысла.       Крису казалось, что мужик вроде бы не против. Иначе зачем бьет в ответ? Зачем не убегает?       Потом Крис понял, зачем, но тогда в голове гудело ясное: «Можно».       Как будто теперь уже никто не назвал бы Криса имбецилом, как будто он добился всего в жизни и попал, куда хотел, так что теперь даже драка в тамбуре для него — пустяки.       Когда кулак попадал в цель, сталкиваясь с мягким сопротивлением чужого тела, Крис искал слова.       И вот в участке они к нему пришли.       Он понял, что в тамбуре они с безымянным незнакомым мужиком просто поговорили по душам. И еще понял, что говорить такое дяде милиционеру не стоит. Поэтому, опустив голову, Крис сожалел о содеянном, хотя ему уже в тот момент до жути хотелось продолжения.