Делая вид

      Каждое утро Виктора Степановича сопровождалось полезным зеленым чаем, сваренным вкрутую яйцом, контрастным душем, жизнеутверждающей мелодией будильника и ласковой улыбкой мамы. С тоской в свои четырнадцать он размышлял о том, что через десять или двадцать лет в этой картине изменится только «объект с улыбкой».       В свои четырнадцать Виктор Степанович уже был циником.       Уклад в доме не изменился ни на йоту, когда из маленького мальчика он превратился в подростка, и эта колея была так хорошо проторена, так на ней было удобно, что Виктору Степановичу происходящее порой казалось единственно возможным расписанием.       Мать гладила его по голове, отец давал важное напутствие про осторожность и вежливость, потом дверь захлопывалась, и Виктор Степанович попадал в иное измерение. Дверь его квартиры была порталом. Магическим, метафизическим, фантастическим — как вам угодно.       Топая размеренным шагом в сторону школы, Виктор Степанович размышлял, как обычно, о том, о чем мог размышлять только за пределами квартиры. В пространстве, которое принадлежало только ему — в собственной голове.       Мелькали прохожие, гудел транспорт, город восстанавливался после ночной смерти, а Виктор Степанович брел себе спокойно в школу, но в его голове крутились совершенно необычные для четырнадцати лет мысли. Например, выхватив взглядом кого-нибудь из толпы, он мог подолгу представлять себе, как убивает этого человека. Годилось все: фантазия, отсмотренный накануне фильм, прочитанная книга.       Иногда он спрашивал себя: «Ты действительно хочешь им зла?». И, получая молчаливо-утвердительный ответ на собственный вопрос, с силой захлопывал дверь в школу. Запечатывая вместе с этим сознание на тяжелый замок с неподдающейся взлому комбинацией доступа.       Так было обычно, но сегодня что-то пошло не так. На подходе к зданию он увидел машины милиции, скорую и пожарную бригаду.        — Привет, Вик! — донеслось из «девчачьего» угла, где к нему относились хотя бы немного терпимо. Сверстники-парни считали Виктора Степановича чересчур странным из-за педантичности и молчаливости, а девчонки иногда проявляли интерес. Мать объяснила ему, что он красив, и вполне можно было бы кого-то из девочек проводить до дома, но это не вписывалось ни в расписание Виктора Степановича, ни в его планы.       Тем не менее, запихнув руки в карманы, он подошел к стайке девчонок и поприветствовал их как можно вежливее. Девочки тут же расхохотались.        — Отменят занятия, точно тебе говорю, — сказала староста с видом человека, который только что организовал преступление века. Виктор Степанович мог поставить вечернюю дольку шоколада на то, что староста не имела к милиции, пожарным и скорой ни малейшего отношения. Просто ей нравилась значимость в чужих глазах. Про себя Виктор Степанович называл ее «мелочной сукой».        — Надо отметиться, наверное, — предложил он.       Девочки снова расхохотались. Виктор Степанович почувствовал себя глупо. Не из-за их смеха, а из-за того, что позволил себе в приступе благодушия подойти ближе пяти метров к настолько неадекватным существам. Ему стало стыдно перед самим собой.        — Вик, здорово! — раздалось со спины.       Виктор Степанович медленно обернулся на звук, чтобы, в случае провала, не выглядеть окончательным кретином. Мало ли, кого еще зовут Виком.        — Здравствуй, — ответил он, но к нему уже тянулась рука.       Которую следовало, видимо, пожать.       И владельца которой он не знал.        — Здорово, говорю, — владелец руки потряс ей, ожидая ответного жеста.       Виктор Степанович протянул собственную, и почувствовал, как ее обхватывают сильные, взрослые пальцы.       Возраст угадывался в хватке, в морщинках на тыльной части кисти, а еще в том, что у владельца руки была борода и очень внимательный прищур.       Девочки за спиной Виктора Степановича хихикали теперь без перебоя. Ржали, ржали, ржали… и у Виктора Степановича перемкнуло клеммы. Он зажмурился и представил себе, как с громким «чпоком» у каждой отлетает голова. Мысль успокоила. В конце концов, думать так еще было можно, ведь в школу-то он не зашел.        — Куришь? — спросил незнакомец, не заметив перемен в настроении собеседника.        — Нет, — ответил Виктор Степанович. Вышло грубо, но именно так оно и задумывалось. Грубо. Потому что курить нельзя, независимо от местонахождения. Ни внутри школы, ни за ее пределами.        — Пошли, научу, — сказал незнакомец, приобнял Виктора Степановича за плечи и действительно куда-то повел. Ошарашенные таким вмешательством ноги Виктора Степановича покорно следовали в указанном направлении. Мозг Виктора Степановича поспешно анализировал происходящее.        — Куда? — только и смог выговорить он.        — Пошли-пошли, я тут живу недалеко.       Виктору Степановичу захотелось закричать, расплакаться и убежать, потому что он явно оказался внутри сценария, про которые отец говорил, что с ними нужно быть Очень Осторожным.       Тем временем незнакомец завел его за угол ближайшего дома, а мозг Виктора Степановича успел представить труп в канаве.        — Женя, — вдруг представился слишком взрослый для школы некто. — Одиннадцатый класс. Одиннадцатый «А», если точнее.       Виктор Степанович снова увидел протянутую руку. Видимо, ее снова нужно было пожать. Он не знал. Мысли его разбегались. Какой-то Женя отобрал его у старосты, притащил за угол, собирается вести к себе домой, и откуда-то знает его имя.        — Вик, — тихо ответил Виктор Степанович и второй раз за день позволил чужой хватке сжать собственные пальцы.       Женя достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и хорошо отточенным жестом прикурил. Поверить в его одиннадцатиклассность стало еще сложней.        — Хочешь, сходим к моим ребятам, — он кивнул за угол, — там еще двое наших стоят.       Виктор Степанович понял, что лицо выдает его ужас, поэтому превратил его в камень и отрицательно кивнул. Сама мысль о том, что одиннадцатиклассник пойдет представлять его своим друзьям, чтоб четырнадцатилетний параноик не волновался, приводила в еще больший ужас. Нет, лучше канава и труп в ней, чем такое.        — Держи, — Женя протянул ему сигарету.       Виктор Степанович покорно взял сигарету, но прикурить не смог, поэтому Женя отдал ему свою, а сам закурил новую.        — Вдохни осторожно.       Он вдохнул. Мир завертелся от кашля, а Женя схватил его за воротник рубашки, прижал к стене и… поцеловал? Виктор Степанович никогда в своей жизни не целовал никого, кроме мамы. Само собой, не в губы! Само собой, не… так!       Поцелуй был коротким, жадным, но ничего криминального, как впоследствии думал Вик, в нем не было. Из-за сигаретного дыма он не слышал чужого запаха, а острота ощущений была скорей из-за близости школы и ребят, которые собрались поглазеть на милицию.        — Ты не один такой, — сказал Женя. Потом запихнул в карман пиджака ошарашенного Вика пачку сигарет, похлопал по плечу и пошел за угол.       Вик оттаивал очень долго. Даже по губам провел пальцами. Сигарета в его руках погасла, а потом нужно было куда-то ее деть, и на это ушло минуты две, а то и все пять. Он крутился возле дома, ища мусорные баки. В конце концов, окончательно плюнув на совесть, бросил окурок на асфальтированную часть дороги.       Со стороны школы раздались звуки сирены и отъезжающих машин. Нужно было пойти и посмотреть, что там.       Вик первым делом отыскал в толпе учеников Женю. Действительно, школьник. Действительно, трется возле одиннадцатиклассников. Не соврал.       Вечером, открывая дверь в квартиру, он продолжал думать о Жене и о том, что тот сказал ему. Пачка сигарет была спрятана за кирпич в заброшенном недострое рядом. Выбросить ее не поднялась рука.        — Как прошел день? — спросила мама.       Виктор Степанович натянул дежурную улыбку. Вик спрятался у него за спиной. Ему стало стыдно. За то, что не выбежал с криком: «Сегодня впервые в моей жизни меня кто-то поцеловал, кроме тебя, мама!». За то, что в душе лелеял надежду купить зажигалку к подаренной пачке. За то, что собирался прийти на выпускной одиннадцатого класса и посмотреть на Женю в последний раз. За то, что поверил: «Ты не один такой».