2. Родители
28 июля 2015 г., 21:27
Подписывать документы на квартиру было мучительно сложно. Сложнее, чем Вик мог представить себе, когда только зашел в юридическую контору.
Конечно, отношение отца к сбережениям позволяло рассчитывать на определенное наследство, только вот после разрыва отношений Вик предполагал, что большая часть денег уйдет на благотворительность или каким-нибудь дальним родственникам.
В тесной современной семье из трех человек не придавали значения двоюродным и троюродным. Праздники ограничивались скромным ужином и просмотром комедии за столом с закусками, а помогать друг другу они перестали, как только Вик рассказал обо всем.
— Ебать я хотел твои принципы.
Жестко, максималистично, безаппеляционно.
Синдром подростка, очнувшийся в двадцать лет.
Виктор Степанович тогда дал серьезного маху, позволив себе банку пива в компании отца, а Вик был наготове. Ждал на задворках сознания, и в нужный момент выпрыгнул, как черт из табакерки.
Отец обернулся на Виктора Степановича, улыбнулся странной неподвижной улыбкой, смял в кулаке недопитую банку и ответил:
— Катись.
Но Виктор Степанович не покатился. Наоборот, раскаяние и стыд заполнили его целиком. Можно было бы позвонить матери и попросить прощения, а та, уж наверняка, нашла бы способ вернуть все на круги своя. У мамы всегда хорошо получалось менять настроение других людей. Виктор Степанович мог слету назвать десяток безвыходных, казалось бы, ситуаций, где мама ухитрялась выйти сухой из воды и заставить сына делать все в точности, как ей было нужно.
И поэтому Виктор Степанович не стал звонить. Знал, что будет ползать на метафизических коленях и вымаливать прощение. Знал и не хотел.
Ждал, пока что-то произойдет. Ждал даже когда родители разошлись. Из-за чего? Из-за него, наверняка.
Мысль о том, что узнать это уже не получится, пожирала сильнее стыда. Сильнее горя от потери.
Автокатастрофа — не такой уж «случай» в столице. Скорее единичка в статистике гаишников.
Рука Виктора Степановича зависла над бумагой, сжимая ручку.
Поставить подпись.
Черту под собственной семьей.
Он начал неторопливо выводить закорючки своего сложного автографа, а про себя давал обещание: «Больше никаких мальчиков. Никакого ненадлежащего поведения. Ничего противоестественного. Найти жену, завести семью, привести в дом хорошего человека».
Мысли ударялись о черепную коробку электрическими разрядами. Виктор Степанович судорожно прятал за этими разрядами Вика и надеялся, что тот никогда больше не высунет голову. Ни теперь, ни после — никогда.
Ведь, в конечном счете, родители верили в него до самого конца. До самой смерти.
Или, быть может, они просто так и не смогли договориться о завещании?
Виктор Степанович загнал последнюю мысль как можно глубже, потому что она не принадлежала ему. Она принадлежала Вику, а его выпускать на волю больше было нельзя.
