Делая вид

      Под прилипшей к телу рубашкой он ощущал мурашки. Холод и жар одновременно.       Зеркало в суде оказалось на редкость чистым и ровным — Виктор Степанович давно научился отличать качество зеркал. Жена любила, чтобы в доме было посветлей, наполняла квартиру люстрами, фонарями, лампочками, абажурами, и, конечно же, зеркалами.       Он посмотрел на отражение. Гладко выбрит, глаза уставшие, стрижка немного небрежная, как будто давно не мог позволить себе отлучиться с работы к парикмахеру — то, что нужно.       Отражение скривилось в презрительной усмешке. Виктор Степанович отшатнулся от зеркала. Тщательно выстраиваемая броня снова давала трещину. Выступить перед судьей нужно безукоризненно гладко. Произвести впечатление, не дать Любе возможность перетянуть одеяло на свою сторону. Пусть ей достанется загородный дом и земля, но квартиру — нет, эту квартиру он ей не отдаст. Она досталась от родителей. Она — единственное, что есть у него на память.        — Сгинь, — прошептал Виктор, чувствуя, что мурашки снова бегут под рубашкой. Хорошо, что еще есть пиджак. Хорошо, что есть галстук, который затягивает засосы на шее кипенно белым воротником.       Вик упрямо прорывался наружу. Смотрел хитрыми глазами из зазеркалья. Ему хотелось плюнуть в лицо Любе прямо перед судьей. Хотелось назвать их всех лицемерными ублюдками. Хотелось сорвать с себя рубашку и показать следы от кнута, покрывающие спину ровными полосами.        — Сгинь, — повторил Виктор.       Отражение усмехнулось еще жестче.        — Ты тоже лицемер, — сказал Вик из зазеркалья. — Хватаешься за последнюю соломинку.       Виктор Степанович набрал из-под крана горсть ледяной воды, плеснул на лицо, вытер руки бумажным полотенцем и решительным шагом пошел к выходу, не оборачиваясь.       Он знал, что Вик за стеклом в отчаянии бьет кулаком по поверхности. На костяшках пальцев проступили ссадины.