Дыханье последней любви

Тебе в подарок — голубки, И перстень золотой, А мне верёвка из пеньки, И дуб в тени густой. Оскар Уайльд

POV Пит Часы мерно отстукивают свой ритм. Если бы не они я бы уже давно пропал во времени. Движение поезда совсем не чувствуется, ощущение, что и вовсе, ты лишь сидишь на месте, бессмысленно слушая назойливое тиканье. Занавески на окнах плотно задёрнуты. Не хочу видеть ничего до приезда. Слишком тяжело смотреть на последствия революции, особенно теперь, когда я могу адекватно на них взглянуть. Когда пелена морфлинга бесконечно не застилает мой разум. Запястье туго сдавливает телебраслет, кнопка на котором беспрестанно мигает голубым светом. Они боятся, что я сбегу. Что смогу навредить кому-то. После того как Китнисс застрелила Койн, начался хаос. Когда шум стих, нашли труп Сноу, все еще привязанный к столбу, — то ли он задохнулся, смеясь, то ли его задавила толпа. Это на самом деле никого не интересовало. Кое-как организовали экстренные выборы, и в результате президентом избрали Пэйлор. В свою очередь, нынешний президент, во избежание неприятностей, приняла решение сослать меня в Двенадцатый. Из добрых побуждений. Но мне ли не знать о настоящей причине её волнений. Поезд замедляет ход, а после и вовсе останавливается. Я поднимаюсь со своей кровати, поправляю рубашку. Ткань жёсткая и пахнет стерильностью, совсем, как в больнице. Радуясь тому, что они не нашли смирительную, я закатываю рукава до самых локтей и беру в руки чемодан. Он почти пустой. Большая часть его содержимого, это лекарства, выписанные доктором Аврелием, остальное же — одежда, одолженная мне жителями Тринадцатого. Я пару раз сгибаю и разгибаю ногу с протезом, она слишком затекла от долгого сидения. Ещё раз бросаю взгляд на купе. Именно в этой комнате я проводил свои последние ночи, когда думал, что не вернусь с Арены. Дважды. Яркий свет слепит глаза, и я морщусь, прикрывая их ладонями. Чемодан летит на пол. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Сердце стучит под самым горлом. Проходит не больше пяти минут, когда раздаётся стук в дверь, и я, наконец, открываю глаза. — Мистер Мелларк, мы остановились на станции Дистрикта Двенадцать, вам следует сойти, — раздаётся голос из-за дери. — Да-да, конечно, — отвечаю я, переводя дыхание. Чувствую, как кровь стучит в голове, как удары сердца, едва не проламывают грудную клетку. Приступа удалось избежать. Я поднимаю чемодан и направляюсь к двери, отпираю замок, переступаю через порог, оставляя воспоминания томиться в тёмной душной комнате. Спускаюсь по ступеням поезда, вставая на землю. Хмурые тучи нависли тяжелым свинцовым слоем, и не видно, где небо встречается с землёй. Лишь покорёженная арматура, торчащая из земли указывает на то место, что раньше служило вокзалом. Тихо шурша гравием и камнями я начинаю свой путь. Обходя стороной центр Дистрикта. Кое-где ещё по дороге виднеются полуразвалившиеся остатки домов, и грудами камней завалена дорога. Чёрный туман пепла поднимается под моими ногами после каждого шага. Протез стучит по камням. Воздух наполнен серой пылью, чёрным пеплом, запахом гари, гнили и полуразложившихся трупов, на которых кишат мухи. Я с трудом сглатываю комок в горле. Неловко ковыляю к воротам Деревни Победителей. Они остались стоять, как напоминание, насмешка Сноу, среди всего этого хаоса, абсолютно целые и невредимые. Вечное напоминание об Играх. Я направляюсь к своему дому, но останавливаюсь на полпути. Оборачиваюсь, глядя на дом напротив. Нарочно обманываю себя в том, что не желаю видеть его обитательницу. После смерти Прим и убийства Койн, над ней вершился суд, на котором её признали психически нестабильной, а проще говоря психом, по ошибке убившим не того. И сослали обратно в Двенадцатый. Я узнал это благодаря Плутарху и его речи перед моей отправкой. Тело и душу разрывает пополам: жажда увидеть её настолько сильна, что я еле сдерживаюсь, поворачиваю обратно и подхожу к дому, оставив позади дом той, чьё имя написано на листке, прожигающем дыру в кармане. Дом той, чьё имя — запрет. Скрипом ступеней встречает меня моё жилище. Подталкиваю дверь вперёд, и она отворяется. Оставляю чемодан у порога. Прикрываю дверь и шагаю внутрь. Всё осталось по-прежнему. Стопка книг на столе, капли краски на полу в гостиной. Наверное дико сейчас находиться здесь, стоять посреди комнат, зная, что за окном на тележке, что до этого возили уголь, вывозят человеческие кости, сваливая их скопом в братскую могилу. Дико. Неуютно. Поднимаюсь наверх, захожу в мастерскую. Здесь до сих пор стоит запах краски. Из-за плотно задёрнутых штор пробивается яркий золотистый свет. В маленькой комнатке всё осталось именно таким, каким я это запомнил перед отправкой на игры. Отпираю дверь, закрытую на щеколду. Вытаскиваю полотна обратно в мастерскую.Стаскиваю плотную ткань с каждой картины. Пыль кружится в воздухе, оседая на холст, на каждом из котором, её портрет. Помню, как затаскивал каждую в кладовку. Я был уверен, что не вернусь. Я знал и не желал, чтобы, когда мой дом очищал от вещей, то увидели бы и картины, чтобы сотни глаз видели то, что предназначалось лишь одной. Миротворцы, посланные на зачистку, не стали бы разбираться с никому не нужным хламом, сожгли бы всё скопом, и рука бы не дрогнула. Сдёргиваю ткань с последних картин. Совсем не помню, как я их писал. Каждая из них на вид хуже, чем предыдущая: переродок, разрывающий человеческую плоть, обездвиженное тело девушки-трибута из Пятого Дистрикта, гримаса ужаса на лице Катона, тело Руты, усыпанное полевыми цветами и она. Я отшатываюсь от картин, словно ошпаренный. В душной комнате, совсем нечем дышать, и прелый воздух не приводит меня в чувства. Чувствую, как начинает покалывать кончики пальцев. Срываюсь с места, сбегаю по лестнице, поскользнувшись на протезе, падаю на пол, ударяясь локтём. Зажимаю ноющую руку и поднимаюсь, подползая к чемодану подтягивая ногу с протезом. Откидываю назад пару замков и перерываю содержимое, так тщательно упакованное медсёстрами. Руки пронзает внезапная боль, словно молния прожигает тело. Запястья вздрагивают, и я откидываю чемодан сторону, и он с грохотом бьётся о комод. Ударяю себя кулаком в висок, пытаясь унять приступ. На коленях подползаю к чемодану, переворачиваю его обратно, и дрожащими пальцами ловлю выкатывающиеся шприцы. Хватаю один, зубами срываю колпачок и втыкаю игру в вену. И когда я готов уже зарычать от раздирающей боли, морфлинг струится по телу. Ртом хватаю воздух, делая рваные вдохи. Отбрасываю шприц в сторону, прижимая к груди ноющую руку. Боль утихает, горячее и вязкое снотворное струится по венам. Едва я успеваю повернуться, как ноги перестают меня слушаться, и я падаю на пол, ударяясь затылком о холодный пол. И прежде чем отключиться, я вижу лишь мигание телебраслета.