Всего лишь шаг

За окном бушевал ласковый месяц май. Окончательно проснувшиеся от зимней спячки деревья с радостью наряжались в зеленые сарафаны и подставляли ветви под лучи пышущего жаром солнца. В воздухе пахло только что прошедшим, поистине тютчевским, ливнем с грозой и пестрыми тюльпанами, впитывающими лепестками долгожданную влагу. Сновавшие по асфальту машины рассекали лужи, отчего прозрачные водные брызги разлетались в разные стороны и блестели в лучах света, словно брошенные щедрым владыкой алмазы. Кипелов брёл в арийскую студию почти на автопилоте и щурился в ясное небо. Внутри всё трепетало, а сердце бешено колотилось в алой клетке, но отнюдь не от весенних запахов, а потому, что накануне он принял решение покинуть коллектив, смывшись ленинградской тушью с глаз ХолстоДуба. А вот какими словами сказать об этом и спасти свою шикарную шевелюру — он решительно не знал. Необходимо было подобрать нужные слова и попытаться избежать серьезных травм, в том числе психических. Подойдя к двери студии, вокалист остановился, пытаясь собраться с мыслями и набраться побольше храбрости для прыжка в точку невозврата. Тем временем в студии уже были почти все музыканты. Арийцы занимались каждый своим делом, стараясь не общаться между собой. Валерий лично испытал на своей шкуре игру в молчанку, которая длилась уже целый год. И, быть может, принял бы в ней участие, если бы игра не была против него самого. Маня возился с барабанами, любовно полируя медные тарелочки. Теря перебирал струны и что-то торопливо записывал в тетрадь, обнаружив в себе задатки композитора. Дуб создавал вокруг себя ореол, пусть не упорной, но работы. Только Холст отрешенно смотрел в потолок, сжимая гриф красного фендера. Внезапно Владимир чему-то усмехнулся своей загадочной улыбочкой, которая сменилась на недобрый оскал, отложил гитару в сторону и начал нервно ходить из угла в угол. — Ну и где этот Кипелов? Почему опаздывает? — возмущенно вел сам с собой беседу гитарист, наматывая круги вокруг микрофонной стойки. Надо сказать, что опаздывал вокалюга не впервые, но в этот раз шестое чувство гнусно нашептывало Холстинину, что добром это опоздание не кончится. — Довели гюрзу голосистую… — Вов, не гони порожняк, — с делано воровским акцентом вмешался басист и притормозил коллегу за ремень джинсов, когда тот все же чуть ли не снес стойку. — Ты видел время? — взъерепенился гитарист. — Уже пятнадцать часов, а его нет! Виталя невольно провел параллель между коллегой и хрупкой лучиной, брошенной в камин и готовой от первой поднесенной спички вспыхнуть ярким пламенем. Вдруг дверь в студию распахнулась, и в помещение ввалился раскрасневшийся Валера. Металлисты синхронно повернулись на звук. С минуту Володя исподлобья смотрел на вокалиста, на его мышцы, ходящие канатами под кожей, чуть тронутой майским солнцем, на поджарое тело, к которому в разгар дня плотно приварилась тёмная футболка. Владимир давно признался себе в том, что готов пойти за этим человеком не только в огонь и воду, но и на край света. Только вот общество не принимало таких чувств, а потому он упорно прятал их за плотной равнодушной стеной Стена с каждым новым днем давала трещины, готовясь рухнуть, как карточный домик от неловкого дуновения ветерка. — Валера, какого хрена ты опаздываешь? — халцедон и изумруд встретились, опасно сверкнув друг другу. — Не так уж я опоздал, — Валера облокотился на дверной косяк, уперев руки в боки. — И все же, — не унимался Холст, — какого хрена? — Твоего, Володь, — тяжело выдохнул арийский соловей. Манякин хихикнул, промахнувшись тряпкой мимо бочки. — Я ухожу. — Опять уходишь? — возмутился басист. — Тёща, конечно, страшная зверюга, но пусть она уже прекращает тебя насиловать. — Из Арии, — уже тише пояснил Валера, до хруста сжав дверную ручку. В стенах студии повисла напряженная тишина. Было слышно, как извилины в Володином мозгу скрипят, как рождаются трехэтажные матерные конструкции в голове Витали, как обалдевший Терентий хлопает глазами. Вот и все. Не нужно больше никаких оправданий, подъебов, экивоков. Осталось только чиркнуть фирменную каракулю, затянуться напоследок парламентом и пожелать удачи динозаврам — ничего глупее придумать нельзя. И навсегда покинуть ставшую почти родным домом за 17 лет студию. — А причины? — гаденько поинтересовался Виталя, отчего Кипелов понял, что все его слова отныне будут использоваться против него же. — Останутся при мне, — отрезал Лера. — То есть ты нас бросаешь? — не верил Владимир, всем нутром надеясь, что неправильно понял слова вокалиста. — Можешь считать, что — да. Я решил, что лучше уйти сейчас, чем потом сожалеть об упущенном. Я устал от такого отношения к себе, от чертей и бесов, от этих стен, от Жорика этого проклятого… Предательская влага заблестела в уголках глаз гитариста, губы, собранные в струнку, дрогнули, несколько кудряшек поседели. — Володька, ты не переживай. Пусть уёбывает, — Виталик положил тяжелую ладонь на плечо Петровича, — найдем нового вокалиста, еще лучше. — Что ж, благословляю тебя, пиранья хитрожопая, на все четыре стороны, — устало улыбнувшись, Владимир облокотился на дружескую опору, дышащую перегаром и чесноком. — Простите меня, если сможете, -Валера отчетливо почувствовал, как совесть когтистой лапой царапнула по сердцу. задуманное было сделано, но облегчения это не принесло — наоборот, будто еще один булыжник водрузился на спину. Дверь еле слышно, даже в кромешной тишине, затворилась. В первую очередь, Холстинин подумал о разлуке с близким сердцу и душе существом, о его гнусном предательстве после стольких лихих лет, а потом уж о потере действующего вокалиста. Если б он мог удержать этого русоволосого соловья в золотой клетке, если б мог поведать о своих чувствах и приручить неразумную птаху-мозгоклюйку. Будто смысл жизни покинул его, а вместе с этим и почва из-под ног. Гитариста качнуло в сторону, как утлый парусник в шторм, но крепкие руки басиста удержали его. — Вовчик, тебе плохо? — нервный шепоток Дубинина обжег ухо. — Ничего. Виталь, сейчас отпустит. — А если не отпустит? — Дуб усадил коллегу на стул. — Давай скорую, а? — Не надо скорую, — стушевался Петрович, — мне лучше. — Да, лучше, — куда-то в пустоту повторил он снова. Только это было неправдой: сердце будто в стальных клешнях сжималось от непереносимой боли, в висках стучали крохотные дрессированные молоточки, а в уши будто заливали кипяток. — Ну и что мы будем делать? — успокоившись, Виталя затянулся, выпустив облачко сизого дыма. — А я не знаю, Виталь, — Холст затеребил между пальцев сигарету, — пиздец нагрянул неожиданно.