Всего лишь шаг

Валерий неспешно подходил к дому. Его временами маятником пошатывало то влево, то вправо, отчего встречные люди шарахались и плевали вслед. Не знали они, что это было не похмелье, а последствие бурной ночи, отложившее отпечаток не только на морде лица. Из деревни Холст и Валера ехали медленно, хотя виной тому были далеко не утренние пробки, а негласное нежелание расставаться снова. Они всю дорогу молчали, иногда переглядывались, как восьмиклассницы со своими первыми мальчиками, а под конец пути Холст аж закурил. Кипелов побелел, позеленел и покраснел одновременно, когда москвич резко притормозил, не доезжая до двора. Но уже через открытое окно доносился визг детей, гоняющих по площадке овчарку, гомон одуревших от заботы мамаш и собачий лай. — Валерка, отсюда пешочком пойдешь, — тоном матерого конспиратора сказал Холст и кивнул головой, отчего солнечные очки сползли со лба к переносице. Вокалист со вздохом расстегнул ремень безопасности и позволил себе уткнуться куда-то в район подмышки Владимира. Пальцы сплелись, дыхание у обоих участилось, сердце забилось триолями и сделало сальто в алых тисках. Вот так бы и сидеть, вдыхая аромат друг друга, впитывать каждой клеточкой тела родное тепло, слышать сопение и слушать беззвучие. Кипелов почувствовал себя Кончитой Аргуэльо, провожающей возлюбленного в вечное плавание. — Я тебя никогда не забуду, — Валера всхлипнул. — Я тебя никогда не увижу, — на автомате брякнул Володя и осекся, — Лерка, не ломай комедию. Я вечером за тобой заеду. Надо же Галину успокоить, а то она переживает. — Ага, переживает, как бы я не вернулся. — Это даже лучше, а то бабы страшные зверюги, — Володя по-вампирски оскалился и сделал вид, что вот-вот укусит всеми клыками, но лишь оставил поцелуй на скуле тайного любовника. Скрипя сердцем и спиной, Кипелов выполз из машины. Владимир же окинул масленым взглядом тушку вокалиста и вцепился в руль, дав по газам. Старенький москвич рыкнул разъяренным львом и исчез в клубе пыли. Прежде чем миновать пять лестничных проемов родного подъезда, Валера скурил три сигареты, успел напугать дворового мальчишку одним только взглядом и потискать замученную псинку. Подпирая фонарный столб, он думал, какие нужные слова скажет жене, чтоб обрести в ее глазах пример честного мужа, инсценировал возможные диалоги и всегда оставался виноватым даже в собственных фантазиях. И в самом деле не было его поступку никаких маломальских оправданий, пришел он к выводу, дожевал фильтр и пошел, как на плаху, опустив глаза в асфальт. Рукой самоубийцы он надавил на звонок, и по ту сторону двери, обитой черным дерматином, раздались переливы колокольчиков. Но уже через полминуты на пороге появилась горячо любимая женушка. — Валера, — только и смогла вымолвить женщина. — Не ждала, а я приперся, — Валера решил сгладить углы шуткой-прибауткой. — Да уж перестала ждать, когда Дубинин ваш предупредил, что ты у Владимира ошиваешься.  Без одной задней мысли Валера готов был сейчас вылизывать тряпочкой деку дубининской басухи, оплатить покупку самых новомодных и качественных струн, самолично заменить накладки и пригнать ящик рому челюстеносному существу. — Присаживайся, — скомандовала Галина, стоило им войти в кухню. Не хватало только слепящей подвесной лампы и нагана, торчащего из-под полы атласного фиалкового халата женушки. — Ну, рассказывай, можешь даже чистосердечное признание накатать, — уголком губ опасно улыбнулась дамочка. На спине вокалиста выступил холодный пот, когда их взгляды встретились. За темной радужкой плескалось невыплаканное море слез, готовое вот-вот выйти из берегов, и никакой надежды на лучшие времена, ни искры теплого света и женского простого счастья. Кипелов всей душой возжелал провалиться сквозь землю, раствориться щепоткой соли в стакане с водой да телепортироваться прямо в объятия к Вовчику. — Галь, прости меня, — он не нашелся, что ответить. — Я хочу знать, — она явно была не настроена на сантименты, напоминая героиню арийской песни про мечты. — Ну Виталя же сказал, что я у Петровича был. — Три недели, да? — Ну да, а что такого? В это время дача цветет и пахнет. — Врешь мне, нагло врешь в лицо! — Да почему же? — искренне изумился Кипелов. — Да потому что на собственную дачу тебя не затащить. А если уж и затащишься, то максимум на пару дней, а потом начнешь волком выть. — Еще бы, — Валера тряхнул головой, — у меня ж спина, а ты меня на родник гоняешь с 15-литровыми канистрами. — Посмотрите-ка на него, — пренебрежительно бросила дамочка и подорвалась к плите, где что-то закипало в кастрюле. — Допустим, вы все три недели куковали на даче, — с натяжкой согласилась жена, помешивая супец ложечкой, — и что ж вы там делали? — Ну-у-у, — было о чем призадуматься, — занимались тихой охотой, еще Володя меня учил в рябчиков стрелять, вечерами парили кости в бане… — Рябчики, значит, — она прикрыла суп крышкой, — и много настреляли? — Ни одного, — Валера усмехнулся, вспомнив, как матерился вечно спокойный гитарист, когда птаха улетала из-под прицела. — Ну и что это за улыбальник? — недовольное лицо Галины смотрело на мужа сверху вниз. — Тебе нравится надо мной издеваться? — Да о чем ты? — Валера чуть повысил голос. — Не нервируй меня, Лера! — Я тебе еще раз говорю, что был на даче у Вовы. Помогал, чем мог, котельную достраивали вместе — чуть-чуть приврал Кипелов, чувствуя, что сам начинает злиться. — Я так люблю тебя, Валера, — внезапно ласково прошептала Галя и бросилась перед сидящим Кипеловым на колени, — почему ты разлюбил меня? Я ведь все делаю, чтоб быть хорошей женой для одного тебя, ночами плачу, когда ты на гастролях ходишь налево, а оно так и есть, а когда ты приходишь домой, то оказываешься в уюте и в тепле. Вспомни, когда ты последний раз прикасался ко мне, обнимал, пел для меня. Кипелов поднял жену с колен и приобнял ее за пояс — хоть этим жестом он пытался успокоить плачущую несчастную женщину. Не передать словами, как было ему стыдно, но еще хуже от бессилия перед всей этой драмой. — А где Саша? — С друзьями гуляет, собак гоняет, — всхлипнула супруга. — Галка. ну тише, — с неподдельным трепетом утешал Валерий, поглаживая жену по спине, — прорвемся. — Я так устала. Как не сложно понять, Галине и вправду было очень тяжело. Она тянула на себе двух детей и дом, в то время как ее ненаглядный супруг зарабатывал деньги, тиская гитаристов и хищно скалясь фанаткам в первых рядах. Вот наделил же бог неземным голосом, а теперь расплачивайся земным счастьем. Кстати, у Галочки была одна особенность, так сказать — изюминка: она, несмотря на какие-либо сложности, была извечной Валеркиной тенью, безропотно ждавшей, пока муж вернется к ее семейному очагу. Но Кипелов никак не мог обрести покой у этого очага, будто мерное бурление действовало на нервы, что приводило Галину в недоумение, переросшее в праведный гнев. Она честно пыталась защитить свою семью от внутреннего распада, но чтобы этого не произошло, надо было в какой раз идти на компромисс. — Валер, давай так, — успокоившись, довольно решительно начала дама, — я закрываю глаза на твои похождения направо-налево и наперекосяк, а ты хотя бы раз в неделю навещаешь нас и становишься мужем и отцом на целый день. — Согласен, — сил удивляться уже не было. — Вот и ладненько, — облегченно вздохнула Галя и выпорхнула из объятий Валеры, — кушать будешь? — Угу.

***

Теплый ветерок бесстыже заигрывал с зелеными листочками, а те шептали какую-то откровенную чушь о моральных принципах, но не сопротивлялись нежным прикосновениям невидимого зефира. Сонно переговаривались и цветы, усыпавшие густо-зеленые аллеи, бренчали искусственные белые вьюны и звенькали поздние птицы. Кипелов вошел в свой излюбленный парк, где сейчас было совсем безлюдно. Хотя нет, один человек все-таки был — Вовка, сидящий на белой скамейке под шелестящими кронами лип, и как всегда читающий, подсвечивая тусклые страницы фонариком. — Я рожден был ночью! — голос из преисподней раздался за спиной вокалиста, когда тот прошел мимо скамейки, не узнав Петровича. — Еще раз так сделаешь, я тебя стукну, и ты станешь фиолетовым в крапинку, — предупредил Валерка, присаживаясь на скамейку рядышком с гитаристом. — Виталины приколы пошли на пользу, — Володя отложил томик Камю, — а жена твоя не такая уж и зверюга. — Да, Галка — золотая женщина, -промурлыкал вокалист, припомнив сегодняшнюю тарелку фирменного борща. Помолчали немного, и Валера улегся на грудь гитариста. — А что же мы? — с губ Кипелова сорвался вопрос, который уже долгое время тревожил его. — А мы с тобой будем до конца. Порой всего лишь шаг может сделать человека счастливым, надо только знать, куда шагать. Мы с тобой пошли навстречу друг другу, желая любить и быть любимыми. Думаю, за риск и искренность заслужили капельку любви… — А как же… — А что нам род людской? — А если… — Наплюй ты на это все, Лерка. Живем один раз, так почему бы не посвятить этот миг себе и любимым сердцу людям? Еще Ницше говорил, что пока тебя хвалят, ты еще не на своей дороге, а на дороге — угодной другим. — То есть ты… — А что ж здесь плохого, Лер? Главное не слишком-то выделяться из толпы и не участвовать в гей-парадах с радужными флагами, — Володя хихикнул, — все пытаются напустить на себя белую пушистость, а за шкуркой порядочного человека может оказаться самый настоящий шакал с окровавленной пастью. — Это все обман, что он был самым добрым… э-э-э, белый и пушистый песец. Володя прыснул. Вот так вот и скрепляются тайными любовными узами преисполненные светлого чувства сердца, бьющиеся в унисон с друг другом. С искренних слов и прикосновений под липами загорается искра, которая благодаря совместным старанием разрастется в негасимое вечное пламя. Вот только бы уберечь огонь от всех напастей, прикрыть лавровым зонтиком объятий да подкидывать можжевеловых веточек.