Всего лишь шаг

Три недели пролетели неожиданно быстро, сдобренные домашними хлопотами и посиделками вечерами в бане у жаркой дровяной печи. Валерий постепенно поправлялся — нога напоминала о себе заметно реже — и бодрствовал, несмотря на все запреты Петровича. Вскоре стал управляться по хозяйству, половину дня проводя на карачках в душной теплице, а вторую половину — на кухне за плитой. Владимир же на целый день убегал к соседу-хирургу, чтоб помочь ему с постройкой котельной. Гитарист и рад был бы сослаться на больную спину или сошествие Венеры с Меркурием, но чувство долга заставляло подчиниться. Вот такое вот алаверды. И сейчас Владимир полз домой, с ног до головы выпачканный в цементе, собирая по пути все кочки и камушки, залетающие в шлепанцы. Безумно голодный и уставший, как герой одной песни «Сектора газа», он думал о Валерке. Он представлял, как вокалист обнимет, прижмет к груди кудрявую головушку да почешет за ушком, а сам гитарист будет мурчать моторчиком, перебирая шелк волос. И будет пахнуть Лерка душистой кинзой и петрушкой. За все это прибывание в холстининской резиденции Валерка плотно подсел на пряные травки, которые собственнолично взращивал с мантрами, вычитанными в книжке для начинающего садовода. Дезинфекция от вредителей совершалась сама собой, стоило шаманистому чуду появиться с бубном и лейкой наперевес на горизонте парника. В тесной кухне, вмещающей только стол и кухонный гарнитур, вокалист уже накрывал на стол, раздобыв накрахмаленную скатерть и жостовский поднос с алеющей розой по центру. Как по волшебству, в кружки разливался дымящийся чай, только что из самовара, под крышкой томилась златобокая картошка, а рядом в небольшой селедочнице ждала своей участи одноименная рыбка. — А на том берегу незабудки цвету-у-ут, — распевал Валерка, остервенело скобля сковороду. — Ой, хозяюшка моя голосистая, как вкусно пахнет, — Володя, будто кошка, неслышно прокрался в дом и пришел на запах, — это все мне? — Ну, а кому еще?, — Валера развернулся к Холсту и улыбнулся. — Только сначала в душ. — Слушаюсь и повинуюсь, — Вовчик картинно поклонился и исчез за дверью. Пока оба музыканта заняты своими делами, стоит сказать о том, что за всё это время арийцы ни разу не калечили друг друга в горизонтально-постельной встрече. Виной всему была непонятно откуда взявшаяся кипеловская эротофобия. Вокалист млел от непринужденных прикосновений Володи — гуляющие по спине пальцы, руки, словно две большие птицы, обнимающие, поцелуи — но когда дело доходило до логичной завязки, он начинал мыкаться и всяческими способами избегал более близкого контакта. Гитарист поначалу верил скачкам давления, мигрени и сморившему светлую головушку сну, который Кипелов натурально изображал храпением в подушку, но когда вся эта ахинея затянулась больше, чем на неделю, арийский философ призадумался. И додумался до того, что надо было срочно раскрепощать целомудренную пиранью и довести ее до нормальной сексуальной жизни. Осталось только подкараулить нужный момент и взять ситуацию в свои лапы. Ну, а пока вокалист ожидал своего Вовчика, ковыряясь в тарелке. Взгляд его печальный и отрешенный прожигал на скатерти дыру, пальцы беспокойно теребили вилку, все мысли были о гитаристе. Проблема близости, а точнее ее отсутствие, волновала и самого Кипелова. Он чувствовал вину за собой, что расставил границы и сузил рамки, но что с этим делать — решительно не знал. Не знал и как объясниться Вовчику, чтоб тот не мучился или даже мог помочь избавиться от навязчивого страха. Уж точно он не хотел ненароком обидеть гитарное солнышко и позволить усомниться в своей любви. Размышления о вечном и больном прервал скрип двери и вернувшийся Владимир. С обмотанной вафельным полотенцем головой он в полном молчании сел за стол и машинально взял вилку. Пахло соблазнительно вкусно — Вовка даже представлял, с каким аппетитом набросится на картошку в сметане — но есть не торопился. Кусок не лез в горло, хоть с утра во рту не было и маковой росинки. — Ты почему не ешь? Невкусно? — встрепенулся Валерка. — Нет-нет, что ты. Просто… — Владимир выдержал паузу, подбирая нужные слова, — что-то странное между нами творится… Помолчали. — Володя, дело во мне одном, — Валера шумно выдохнул и откинулся на спинку стула, — в моих предрассудках. Холстинин вопросительно вскинул бровь. — Ну у меня какой-то сдвиг по фазе, — вокалист покрутил пальцами, изображая то ли сдвиг, то ли фазу, — я почему-то стал бояться… — Меня? — обалдел гитарист, уронив вилку. — Да нет же, — отмахнулся Лера, — секса. — У мужчин это называется психогенной импотенцией, — компетентно заметил Володя и ничуть не удивился, — она лечится нежными ласками и умелыми прикосновениями. Я тебе по секрету скажу, что мой очень хороший друг тоже страдал ею. Владимир встал из-за своего места и подошел к Кипелову со спины. Его руки легли на широкие плечи вокалиста, начиная слегка массировать напряженные мышцы, отчего Валера инстинктивно сжался, мечтая провалиться сквозь землю. — Тебе было больно, да? — Володя склонился к уху любимого. Валера кивнул. — Ну, соловушка моя, ты чего? В первый раз всегда так, — успокаивал гитарист, — давай еще попробуем? Обещаю, больно не будет. Я мягенько и гладенько, что ты кроме оргазма ничего и не почувствуешь. «Соловушка» помотала головой и виновато посмотрела в глаза Петровича. Говоря откровенно, Володя и сам сомневался в верности своих слов, но секса хотелось до зуда в причинном месте. Страстного, властного, опасного, по-настоящему мужского траха. Чтоб прям до хруста костей, до клыков в шее, до мощной и бурной развязки, чтоб потом все оставшееся время заряжать внутренние батарейки теплом друг друга и отскребать следы оргии. Холст не без иронии заметил, что стал превращаться в раба траха, и виной тому была далеко не кипеловская дикция. Валерий же с расстройства даже не доел. Пока Володя героически боролся с грязной посудой, он вышел на крыльцо и глубоко затянулся. Клубы дыма растворялись в уже наступивших сумерках, точно солнечный диск. Пальцы тряслись, как у ханурика, сжимая в кармане пачку сигарет. Повеяло киношной холерой. — Валер, — рядом, будто из дыма, появился Холст, — Ну не переживай ты так. Володя приобнял безмолвствующего Кипелова за плечи, запрокинул голову к небу и сощурился на звездную мельницу над головой. Мерцающие крохи раскаленного газа зажигались ночью каждая на своем месте, давая возможность считывать со своего расположения ближайшее будущее и угадывать созвездия. Небо ночное, надо сказать, необозримое поле для деятельности не только звездочетов и астрономов, но и последних романтиков, коими сейчас были два музыканта. — Володь, прости, — Голос Кипелова потонул в ночной тишине и трескучих песнях сверчков. — Тише-тише. Лучше смотри на небо. Я вчера видел Южный крест рядом с Центавром, а сейчас только одни «медведицы», — Володя указал на кувшинообразное созвездие, и глаза Лерки наполнились звездами, плещущими в темной радужке. И тут что-то щелкнуло, быть может, зажигалка. Уста мужчин сомкнулись в до капли выпивающем поцелуе. Пальцы Валеры вплелись в русые кудряшки гитариста и потянули на себя, но Вова решил взять инициативу в свои руки, крепко сжавшие Валерия в районе пояса. — Вов, ты из меня всю начинку выдавишь. — Ты такой сладенький, — промурчал Холст и облокотился на перила крыльца — те жалобно скрипнули, приняв на себя тяжесть двух взрослых мужчин. Володя надавил на плечи Кипелова, заставляя опуститься на колени перед собой. — Вов, ты чего? — по спине вокалиста прошлась ощутимая дрожь. Валерий судорожно всматривался в глаза возлюбленного. Пугающие, точно два фонаря в подворотне, они добирались до мозга костей. В них читалось неприкрытое желание, граничащее с настоящим безумием. Хризолитовые гранулы вращались со скоростью калейдоскопа в зеленой бездне, болезненно переливались, мерцая бесовскими огоньками. — Хочу тебя, — не своим голосом прорычал гитарист, отчего Валерий ощутил перебой в сердце. Придерживая Кипелова за плечо, Холст расстегнул ширинку потертых джинсов. — Открой ротик пошире. Валера замер, хлопая испуганными глазами. Холстининские пальцы невесомо очертили скулу вокалиста, скользнули по шее, обвивая ее, будто удавьими кольцами, и надавили на кадык. Дыхание сперло, и Кипелову пришлось повиноваться. Но Владимир вошел в раж, опьяненный собственной властью царя и бога. Вот в его руках трепещет подчиненная жизнь, бьется подстреленной птицей, пытается вдохнуть полной грудью, но только задыхается. Вот уже хрипит, моля о пощаде, валится набок и… — Вова, — в купол холстининской отрешенности постучался Кипелов, — Вовочка, я нашел Крест! Холодные от ночного воздуха пальцы провели по щеке, возвращая гитариста в реальность. — Я когда-нибудь сойду с ума, — Вовчик потряс головой, прогоняя наваждение, — от тебя. — Сойти с ума от любви, — Валерка загадочно улыбнулся, — это звучит заманчиво. Кипелов гривастой торпедой двинулся вперед, проскальзывая холодными ладонями под футболку гитариста, и игриво задел ставшие чувствительными соски. У Холстинина уже не было сил и желания удивляться такой перемене в вокалисте, поэтому он на инстинктах сдернул с объекта вожделения рубашку, отчего несколько пуговиц звучно покатились по крыльцу, и погладил обнажившиеся плечи и грудь. Не прекращая поцелуя, общими усилиями раздели друг друга. И Валера неожиданно оказался на полу — гитарист одним движением уложил на лопатки, порядком забыв о его недавней травме. Спустя минуту Кипелов отвлекся от покалываний в ноге и обмяк в руках гитариста, лежа с закрытыми глазами и жадно ловя каждое прикосновение. Он таял под горячими губами любовника, гуляющими по его лицу, шее, груди. Вот они припали к соску, и влажный язык начал облизывать, совершая круговые движения — те же самые манипуляции повторились со вторым. Постепенно гитарист опускался ниже и ниже: кончиком носа поводил по пупку, провел зубами по берцовой кости и уткнулся в пах. Валерий замер, стоило горячему языку Володи коснуться головки его члена, и шумно ахнул от пробежавшейся по всему телу судороги наслаждения. А любовник уже вовсю целовал и облизывал его ставшую возбужденной плоть. Валера не сдержал сладостного стона, когда гитарист взял ее в рот. Запрокинув голову и зажмурившись до боли в глазах, он водил языком по своим пересохшим губам, ощущая себя натянутой струной в танцующих руках мучителя фендеров. Кончил неожиданно быстро, но с большим облегчением — громко всхлипнул, напрягся каждой частью разгорячившегося тела и забился. Володя же сглатывал остатки горячей спермы с каким-то упоением, аппетитно причмокивая и сытым котом урча от удовольствия. Вылизал член партнера и удовлетворенно лег рядом, по-хозяйски прижимая к себе вокалиста. Какое-то время они лежали, впитывая флюиды ночи и друг друга. — А мне сделаешь? — пожевывая длинную травинку, поинтересовался Володя и, не дождавшись ответа, перекатился на спину, рукой направляя голову Валеры вниз. В нос вокалиста заполз терпкий запах мускуса. Он уткнулся в курчавые волосы, обильно покрывающие пах мужчины, и в нерешительности остановился. — Давай же, — заговорщически прошептал гитарист, — это не страшно. Валера на это неумело поцеловал член Володи, прислушиваясь к собственным ощущениям. Взявшись рукой за основание, он слегка приподнял налитую кровью плоть и невольно залюбовался. Темная, внушительная по размерам, перевитая узлами вен, она вызывала какой-то трепет. Валера несколько раз провел рукой по нежной коже — от основания до обнажившегося сизо-красного набалдашника головки и сжал плоть в кулаке. Разглядев что из дырочки выдавилась капелька матово-блестящей жидкости, он нагнулся и слизнул ее, пробуя на вкус любовника, отчего Володя аж застонал. Валера несмело взял головку в рот, поласкал ее языком, несколько раз насадился на всю длину, посасывая, как особо сладкий леденец, и до боли сжал бедра Холстинина. Краем глаза он следил за реакцией любимого — тот пребывал в предоргазменном кайфе, уставившись будто сквозь звезды замутненным взглядом, и с придыханием шептал какую-то чушь. — А теперь десерт. Володя с колоссальным усилием воли подорвался и одним прыжком набросился на Валеру, на ходу перевернув его на живот. Тот инстинктивно попытался встать, но тут же оказался придавлен гитаристской тушкой. Вот уже окончательно вставший член требовал разрядки меж ягодиц вокалиста, все сильнее вжимаясь в них. Володя обхватил ноги мужчины и раздвинул их как можно шире. Он на ощупь нашарил свои джинсы, спешно скомкал их еще сильнее и подложил под Валеру, чтоб его филей чуть приподнялся. Раздвинув ягодицы, соблазнился видом дырочки неразработанного ануса и шумно вздохнул. Валера поерзал, укладываясь как можно удобнее. — Вов, я не уверен… — голос Кипелова дрогнул. — Расслабься, соловушка, — Владимир ласково поводил ладонями по напряженным бедрам певчей птички, — надо ж лечить твои страхи. А клин клином вышибают. Дрожа от возбуждения, Холстинин нетерпеливо помял полушария любовника и, смочив слюной головку члена, уперся в трепещущее колечко мышц, отчего Кипелов затаил дыхание, закусив губу до крови. Когда упругие бедра вокалиста легли в хищные лапки Холстинина, тот слегка надавил весом, а затем стал медленно входить, разрабатывая любовника. Валера всхлипнул. Очень скоро Холст смог довольно свободно проникать до половины, и Валерию удалось расслабиться и почувствовать приближающееся блаженство. Гитарист несколькими толчками добился долгожданного слияния с любимым и столь желанным телом, под кожей которого мышцы ходили канатами. Хорошо сложенное, оно доводило до помутнения рассудка, и лишь под искусными и родными пальцами становилось податливым и даже слабым. Накрыв Валеру собой, Володя тесно прижался грудью к его выпирающим лопаткам и плотно обвил его ноги своими. — Ты кольцами сдавишь меня-я-я, — застонал вокалист, и Холст просунул руки под его гладко выбритыми подмышками, разворачивая русую голову еще чуть левее и начал жарко выцеловывать открывшуюся для губ шею. Восхитительный аромат со вкусом излюбленного тела приводил гитариста в неистовство, стоило ему слегка прикусить кожу, дотронуться языком до выступивших капелек пота и слизать их. Плоть запульсировала, готовясь к дышащей в спину развязке. Упускать момент крайне не хотелось, поэтому Холстинин принялся наращивать темп, покачивая бедрами в такт движениям. Володина цель-химера осуществилась. Валера уже не сдерживал себя, голося во всю мощь вокалистских связок, срывался на хриплые стоны, до побеления костяшек сжимал кулаки. На этот раз оба зверели от удовольствия, рвано двигались, сливаясь друг с другом не только душой, но и телом. Мысли обрывались, не успев начаться, разум целиком и полностью затмила животная похоть. Страсть тягуче бежала по венам, как патока, и концентрировалась внизу живота. Володя с рыком толкнулся в вокалиста до упора, изогнувшись в спине, и оба почти одновременно кончили. Обессиленные и уставшие они так и уснули в объятиях друг друга на коврике, застилавшим крылечко. Теплая летняя ночь, щемящая и зыбкая, окутала природу усыпляющей пеленой дыма и задремала сама на небесном троне. Где-то ежилась медуница, плакали восторженно звезды, а в озере, раскинувшемся близ деревни, отражалась полная луна.