p i n k s m o k e

Воздух пропитан дешевым чаем и сырыми листьями, из приоткрытого окна веет запахом долгого дождя. Хосок съеживается от холода, пытаясь натянуть рукава шерстяного свитера как можно ниже на руки, комкая мягкую ткань в кулаках, чтобы побороть привычку кусать и заламывать пальцы от чрезмерной нервозности, появившуюся в последнее время. В кабинете психиатра промозглый озноб забирается сквозь щели грубых нитей, руки ощутимо дрожат против воли хозяина, а снисходительный взгляд врача, сидящего напротив, с компрометирующими записями в записной книжке, вовсе не обнадеживает. - Что же Вас сегодня беспокоит? – мягко спрашивает мужчина, не сводя ясного, доброжелательного взгляда с Хосока. - Всего лишь один мой знакомый. Понимаете, он недавно потерял очень дорогого ему человека, и я беспокоюсь за его психическое состояние на данный момент. Он очень переживает, - Хосок мямлит, недоговаривает и, да, врет. Хотя это даже ложью назвать трудно, просто ему так проще выговориться, когда-нибудь он признается своему лечащему врачу, что тот знакомый он сам и есть. Но пока не стоит, все и так понятно. Просто так проще. - Кого именно потерял Ваш знакомый? - Вторую половинку, - незамедлительные ответы, выговариваемые на задержанном дыхании. Хосок уже заучил их все. - Расскажите подробней, что именно произошло? - Он разбился на машине, подорвался по пути к свободе. Такое бывает, разве нет? Такое бывает и с чайками, когда они делают остановку, приземляясь на борт какого-либо грузового судна с нефтью. Они пачкаются в масляной субстанции, склеиваются их перья; чайки больше не могут летать и вскоре умирают. Такое и у людей, порой, встречается: они пытаются избавиться от облепившей их грязи, но в итоге застревают в зыбучих песках еще больше, потому что с каждым новым движением трясина поглощает все глубже. Некоторые сдаются, поддаваясь неконтролируемой силе, другие делают на зло: совершают суицид. Говорят, что именно это и случилось со второй половинкой моего знакомого. - Именно что? - Вынужденное самоубийство. Психиатр на время замолкает, наскоро записывая сказанное, искажая основную суть хосоковых мыслей. Потому что не видит смысла в хаотичных поспешных объяснениях больного. Ведь у каждого смысл свой, и таким образом коверкается общая суть сказанного: не понял, не уловил, не слушал. А зачем напрягаться? Раз у каждого смысл свой, выходит, что конкретного понятия и вовсе не существует. Выдержав паузу, он все же спрашивает: - Почему Вы в курсе таких подробностей? Хосок выдерживает долгую гласную, прежде чем ответить. - Он мой хороший знакомый. Мы близки. - Вы ведь принимаете выписанные таблетки, Хосок? – забыв об игре в доверие. - Да, - без обиды в голосе, просто потому, что уже все равно. Но утаив о сожженном пузырьке маленьких круглых шариков, хлопушками взрывающихся в огне. Хосок будет жечь их до тех пор, пока они напоминают ему о последних минутах жизни Юнги. Огненный взрыв и уголь на коже. - Хорошо. Вам будет, что рассказать в следующий раз? - Я не знаю, – но я могу повторить историю заново. - Тогда до следующей нашей встречи. Надеюсь, Вам полегчает. - Моему знакомому. - Да. Точно. Из безличного офисного здания, в котором задыхаешься, – на улицу – дышится чуть легче и внутренности больше не скручивает узлом страха и презрения, перемешанного с нарочно вызываемыми воспоминаниями, которые изнутри исполосовывают глубокими порезами. Приемы у психиатра не помогают, но что-то мазохистское проскальзывает в Хосоке каждый раз, когда он хватается за телефон, чтобы отменить новую встречу. Он просто боится забыть, взамен позволяя истерзывать из последних сил трепыхающееся сердце, как птенец с подбитым крылом. Его окружают люди – толпы людей, общество, которое погубило Мин Юнги, но скорбит и оплакивает Шугу. Которое Хосок никогда не простит и даже не будет пытаться вникать. Юнги всегда был слишком ранимым. Из-за плотно стоящих друг к другу машин выскакивает репортер, он быстрым шагом направляется к Хосоку, уже доставая из широких карманов пальто блокнот с ручкой и диктофон. Нет, Хосок не готов, да и просто не хочет, он суетливо надевает на голову широкий капюшон и прячет за челкой слишком честные глаза, по которым Юнги всегда мог вычислить его состояние, даже когда Хосок пытался спрятаться за непроницаемой маской. Он разворачивается и спешит уйти подальше от здания. - Эй, подождите! Извините, господин! Вы случайно не знаете… Эй! – репортеры всегда бесили Хосока своей настырностью, настолько, что иногда хотелось раздолбать их чертову камеру или диктофон, но привитое с детства воспитание не позволяло, в отличие от Юнги, который разбрасывался неприличными жестами во все возможные объективы, а после мило улыбался на подписании автографов, принимая от фанатов плюшевые игрушки. Хосок всегда стоял в стороне, безучастно наблюдая, безнаказанно любуясь. Когда он выходит из метро, уже темно, около входа в подземку привычно мигает фонарь, Хосок все считает дни до того как лампочка перегорит окончательно. Рекламные табло искрятся неоновыми кислотными надписями, ослепляя сетчатку. На одном из офисных зданий передают месячный выпуск новостей – роковой для Хосока. Он все еще слышит заевшее старой пластинкой экстренное сообщение и не видит машины с громким гудком едущей на красный свет. Его сбивает с ног порывом ветра, развитого скоростью Мерседеса. Хосок ошибся – красный свет горит у пешеходов. На табло на долю секунды появляется бледная тряпичная кукла, которую, спохватившись, накрывают брезентом, скрывая от камер. Субтитры внизу экрана вещают о несчастном случае с пятидесяти процентной вероятностью суицида. Хосок вскрикивает и бежит на красный свет, игнорируя гудки, заворачивая налево и прячась в заточении собственной квартиры. Пришлось снять самую дешевую, когда добровольно ушел из компании после происшествия. Сквозь заляпанные разводами окна видно все то же табло, на котором сменяется траурная картинка, презентуя контрастно-пурпурную обложку последнего альбома Шуги. Хосок смотрит на время: полночь. В голове всплывает заплаканное лицо Юнги, он сквозь накатывающую истерику просит, нет, умоляет: Хосок, послушай мой новый альбом, когда он выйдет. Ты поймешь. Только прости, пожалуйста. Прости меня. Пальцы сбиваются по буквам, дергаются с одного трека на другой и попадают на последний. Робкая мелодия заполняет голое пространство, Хосок слышит срывающийся, словно мел по доске, голос, и ему становится плохо. Юнги говорит с ним, выкладывает в коротком монологе все, что не успел сформулировать в нужные сроки. Забавный парадокс: создавать трогающие за душу тексты, но не уметь правильно изложить свои мысли вслух.

Недавно листва начала опадать, Не знаю, заметил ли ты. Она продолжает мне напоминать О том, что не вечны мечты. Но даже сейчас аромат помню я Той встречи. А помнишь ли ты, Тот кофе горячий, согревший меня, И взгляд, полный лишь безразличья.

Хосок сидит на полу и ощущает ровным счетом ничего. Пустоту, образовавшуюся внутри, уже ничем не заменить, нельзя залепить дыру куском липкой материи, чтобы сквозь щели не просачивалось одиночество. Даже если попытаться, разум быстро вычислит замену и разъест ее, не оставив ни частички. Снова нескончаемая пустота. Кидаешь внутрь камень – и не слышишь полого удара. Забываются простейшие истины, например, как моргать. Веки не смыкаются, чтобы увлажнить и прочистить мягкой щеточкой ресниц запылившуюся оболочку; глаза высыхают, навязчиво зудят, пытаясь самостоятельно выработать хоть какую-нибудь жидкость. Так образуются слезы: самые искренние и честные, самые печальные и болезненные, потому что их нельзя остановить. Хосок не думает о том, чтобы заплакать, ведь так, вроде бы, положено в данной ситуации, – он просто не может контролировать. Воспоминания мелькают, словно слайды презентации, больше не видно захудалой сумеречной комнаты, кругом один Юнги. Он то улыбается, вспоминая глупые моменты первых встреч, то мрачнеет, затихая, пока рассказывает о пройденный препятствиях, а потом взрывается. У Хосока в глазах огненные башни.

Тогда затянула глаза пеленой Мне дымка, что словно туман, Согрев бледно-розовым мир ледяной, Меня охмурять, как дурман.

Экран компьютера медленно гаснет, пока на петле раз за разом прокручивается последний трек. Чонгук вздыхает, складывая руки на клавиатуре и пряча в них голову, словно пытаясь укрыться от проблем, как страус в песок. Когда знаешь о ситуации в подробностях, слушать вдвойне больней, потому что под его руководством проходила вся организация задуманного Юнги плана, его пропитанные насквозь ложью показания записывались в полицейском участке нервным офицером на скорую руку, своими же глазами он видел подделку, накрытую плотной белой тканью, на железном ледяном столе. Спустя месяц все еще трудно. Чонгук отпустил, позволив Юнги поступать так, как тот считает нужным, но порой все еще отдает болью где-то под ребрами и чувствуется запах прожженных сигаретами волос. Сейчас он будто учится жить заново, каждый раз, когда не может удержать равновесия, падая в сильные тэхеновы объятия. Тот возвращает в вертикальное положение и твердую землю под ногами. На плечи ложатся теплые ладони. Чонгук отнимает голову от рук, утопая в мягком тэхеновом джемпере, держит за руки на своих плечах, безмолвно произнося: спасибо. - Не беспокойся. Он справится, - в очередной раз опуская имя, на которое теперь наложено табу. - Не надо. Главное, что ты рядом, - устало прикрывая глаза, а затем и крышку ноутбука. – Сейчас для меня важен ты, Тэхен. Успокаивающее касание губами виска; песня скоро прервется сама по себе.

Я помню, когда-то, жёг спички во сне И сладостный запах вдыхал. Когда она тухла, на голой стене Огонь я углём рисовал.

После ухода Хосока из компании, в танцевальном зале будто чего-то не хватает. Во время составления рисунка это заметно еще сильней и становится как-то совсем тоскливо. Периодически слышны сдавленные вздохи из разных углов зала, они не обычные, от усталости – другие, с проскальзывающей тенью потери. И пусть Хосок прежде был той самой тенью, он был. Все заметили, что Чимин стал чуть меньше улыбаться. То есть, нет, он оставался все тем же жизнерадостным заботливым Чимином, но что-то оборвалось в парне. С пришедшим осознанием действительности и давящейся сквозь зубы улыбкой. Во время класса по фри-стайлу включается внезапно незнакомая мелодия, затапливающая печалью с головой. Чимин плавно погружается в воду, пытаясь прочувствовать бит, а потом узнает знакомый хрипловатый голос и слышит слова. Впервые не получается базовое движение, ноги скрещиваются, подворачивая стопы. Острая боль пронзает тело при падении. - Пожалуйста, переключите трек.

Всю жизнь я стремился к такому огню, Покоя, приюта искал. Сомнения тучи из мыслей гоню, Пока вновь настрой не упал.

Плотно закутавшись в пальто и закрыв пол-лица шарфом, Намджун продирается сквозь мокрую грязь, противно хлюпающую под подошвой. Сейчас он не похож на веселого друга с вечеринки, любящего тупо подкалывать приятеля, заваливая избитыми бесящими шутками. В какой-то степени теперь он жалеет, потому что чаще видел на лице Юнги недовольную гримасу, чем улыбку. Этот месяц работа шла тяжелей обычного. Каждый день приходится заставлять себя подниматься с кровати и бороться с накатывающей депрессией, пусть это, наверное, глупо: винить себя в случившемся, но разве слабость не свойственна обычным людям? Здравый смысл подсказывает, что он даже не причастен к трагедии, но чувства кричат об обратном, вновь и вновь заставляя вспоминать разговор накануне. Я тебе вот что скажу: забей. Вероятно, один из самый дурацких советов, который Намджун давал за всю свою жизнь. Просто живи дальше, выпускай альбом, извинись перед тем чуваком, с которым мутишь, продолжай жить, только уже с ним. Но он был пьян, а в состоянии ненавязчивой легкости с плывущим перед глазами пейзажем, людям свойственно нести всякую чушь. Однако важно отличать границы дозволенного от запретного. Ну, как там все сказки заканчиваются: и жили они долго и счастливо? Пронзительный звук неправильного ответа. Как? Хреново. В наушниках непереставая продолжает играть одна и та же песня, в словах которой Намджун с каждым разом улавливает все больше аналогий с настоящим. Он подходит к свежей, с еще не увядшими цветами, могиле Юнги, достает из широкого кармана банку с пивом и выливает содержимое на влажную рыхлую землю. - На том свете, наверное, нет пива, поэтому я принес твое любимое, - края шарфа намокают от стекающих по щекам слез. – Покойся с миром, дружище.

Теперь, закрывая глаза, каждый раз Я вижу Шанхая огни, Скрываясь от недостойных их глаз, В утопию манят они.

Обычное утро, типичная рутина и ароматный запах черного чая с лимоном. Сокджин мурлычет себе под нос играющую по радио песню, слегка пританцовывая в такт музыке. О случившемся он старается не вспоминать или, скорее, заставляет себя. Просыпается, говоря, что все произошедшее не может быть реальностью, засыпает с мыслью, что это всего лишь игра загруженного работой воображения. Однако сегодня Сокджин впервые просыпается без лишних мыслей, думая только о нарисовавшемся долгожданном выходном, сладостно окутывающим мягким пледом и горячим чаем. Милая песня девчачьей группы заканчивается, неспеша переключаясь на что-то спокойное, еле слышное. Сокджин настраивает громкость на максимум, непонимающе хмурясь. Что за трек? Когда голос Юнги заполняет всю комнату, у него начинают мелко дрожать руки. Сокджин не хочет вслушиваться в слова, но не может, слишком громко и больно во всех смыслах. Хочется разучиться говорить по-корейски. Кружка с горячим чаем выпадает из рук, разбиваясь о каменную плитку, кипятком обжигая ноги. - Госпожа Кан, уберите на кухне! – выдержав небольшую паузу между судорожными вдохами, кричит Сокджин горничной. – Сейчас же! Дрожь все не унимается.

Я сточную яму смог преодолеть, Спастись и подальше сбежать. Запомни, что ты сможешь всё одолеть. В Шанхае тебя буду ждать.

Хосок прослушивает весь альбом раз за разом, улавливая некую историю, призрачной розовой дымкой окутывающую пространство. Что-то застилает глаза, лишает зрения. Это ведь их история, не правда ли? Понятные только им мимолетные моменты, проскальзывающие цитаты из долгих разговоров поздно ночью под отцветшими вишневыми деревьями. Жухлые осенние листья ассоциируются с бледно-розовыми лепестками, мерещившийся пурпурный сигаретный дым – с любовью. Но что именно хотел сказать Юнги, когда утверждал, что Хосок все поймет? А поймет ли правильно? Шанхай – ключ к разгадке, воскресшей надеждой мелькает в голове. Совершенно безумная мысль рождается, загораясь пламенем: Юнги может быть жив? Когда в их последнюю встречу он признавался в любви, не имелось в виду прощание навсегда, звучала неуверенная просьба начать все сначала. Теперь Хосок понял. Ему нужно в Шанхай.

Где-нибудь в двадцать пять, Когда листья снова начнут опадать.

Двадцать пятого сентября в 4:07 утра самолет из Сеула до Шанхая прибывает в аэропорт. Сонная толпа людей спускается по трапу, вяло кивая стюардессам и пилоту, наваливаясь на спины друг друга, чтобы движение шло быстрее. Чемоданы уже перекидывают из багажного отделения на перевозную машину, не заботясь о возможном хрупком содержимом. Небо занимается выцветшим рыжевато-розовым. В это же время на соседнюю полосу приземляется самолет из Дэгу. Вываливающаяся из него толпа повторяет все в точности за предыдущей. Люди проходят внутрь аэропорта по воздушному коридору, стоят в длинной очереди, путаются в проходах, пока ищут комнату ожидания, где можно получить багаж. Где-то вдалеке плачет ребенок, кричит раздраженная мать, потому что их чемоданы все еще не пришли, когда женщины, подошедшие позже, уже ушли со своими вещами. У Хосока от хаотичного бессмысленного шума болит голова, он не понимает причины людской вспыльчивости. У него даже нет багажа, только средних размеров спортивная сумка со всем необходимым: туалетные принадлежности, теплая одежда, пара случайных книг и кошелек с последними сбережениями. Зачем брать много, если начинаешь жить заново? Тащить мусор из прошлой жизни? Хосок выходит из зала ожидания, теряясь среди многочисленных кафешек и ресторанов быстрого питания. Кругом непонятный ему китайский язык, на котором он разве что может изъясняться несколькими простейшими фразами. Колонны и кучки иностранцев, перемешанных с китайцами, снуют вокруг, выводя из строя логическое мышление. Голова крутится из стороны в сторону, вызывая головокружение, Хосок все еще надеется на чудо, придерживаясь мнения, что, если очень захотеть, – сбудется. Глупо, конечно. Очередная кучка громкоговорящих китайцев проносится мимо, однако в этот раз один из них как-то неестественно выделяется. Идет чуть поодаль, не участвуя в оживленном разговоре. Сутулая спина, широкий капюшон, с торчащей из-под него сухой черной челкой, солнечные очки совсем не по погоде и защитная маска. Хосок замирает, примерзая к месту, не обращая внимания на толкающих его людей, норовящих сбить с ног и вдобавок обматерить за неповоротливость. Хосок не двигается, не дышит, не знает, живет ли. Юнги идет, засунув холодные руки в карманы толстовки, боясь поднять голову, как бы никто не узнал. Сливаться с компаниями людей получается плохо, но он все еще пытается, при этом стараясь высмотреть среди тысячи одного. Юнги оборачивается, заметив сзади разлад в равномерном движении. Хосок трясет головой и разворачивается, позволяя толпе поглотить его. Показалось.