p i n k s m o k e

Юнги раскрашивает черным листы, в который раз молча запираясь в студии, не пропуская внутрь даже кислород, задыхаясь едким запахом чернил и табака. Ему остался последний трек для альбома, кинжалом давящий в грудь, мягко прорезающий плоть до самого сердца. В какой-то момент хочется остановиться, схватить за беспрерывно пишущее запястье и оторвать от бумаги; скомкать, порвать и забиться в темный угол, раскачиваясь из стороны в сторону калачиком. Процесс настолько невыносим, что тесно схож с пыткой, но прерываться нельзя, Юнги отчетливо это понимает. Потому что, если не сейчас, то не соберется уже никогда. Глубоко в вены нестерпимо режет желанием: Шанхай – давно забытая детская мечта, похороненная маленьким ребенком в белоснежном гробу надежды, когда в пятнадцать лет у семьи не хватает денег и бесконечное: «я же их не рисую, ты должен понимать». Ну, разумеется, должен, только по ночам все равно выводит на острой бумаге миллионы, тоскливо вздыхая по несбыточным мечтам. Многое похоронено еще в детстве, что после с тупой болью выкапывается из могилы спустя года. Труп прекрасного, называвшегося раньше наивной мечтой, увы, уже никогда не обретет былой блеск и красоту, будучи разъедаемый червями с липнущей к оставшимся прожилкам землей. Юнги жаль, что приходится воскрешать в искореженном виде в последний момент, но другого пути он не видит. Вероятно, задуманный план сработает и заложенная между строк подсказка будет разгадана, а если нет, то, пожалуй, он переживет. А, может, и нет. Юнги не уверен. Он чувствует себя марионеткой в лапах коварных ненавистников, облепивших комками со всех сторон, не дающих сквозь толпу разглядеть любимое растерянное лицо тоже потерявшегося Хосока. Он лихорадочно бегает глазами, ищет, но не находит, спотыкается и падает, захлебываясь в потоке твердой безжалостной подошвы. Да кому он вообще нужен? Юнги тщетно старается не сорваться, записывая последний трек глубокой ночью с одной лишь чонгуковой помощью, который сидит с другой стороны звуконепроницаемого стекла и внимательно наблюдает за зачитывающим Юнги. Хотя на самом деле он смотрит сквозь, подперев рукой подбородок и закрыв ладонью рот, периодически нервно кусая пальцы. Очень трудно сдерживать обжигающие горло слезы или, может, это чувство вины? Чонгук выдыхает свободно только тогда, когда Юнги заканчивает, оставляя последние аккорды фортепиано тоскливо повиснуть в воздухе. Юнги шмыгает носом, прогоняя надоедливый осенний насморк, продувший насквозь в самых первых днях сентября. И когда он успел простыть? - Думаешь, он поймет? – севшим измученным голосом спрашивает Юнги, тратя последние силы на то, чтобы закрыть за собой дверь и спуститься по стене на пол. Чонгук закрывает ладонями лицо, нервно поправляя волосы каждые пять секунд, словно по установленному таймеру. - Должен. Но ты все еще уверен, что готов пойти на это? - А я не могу иначе, Чонгук, - прижимая к груди колени, отзывается Юнги. – Я разрушил карьеру себе и будущее ему, понимаешь? Исчезновение – самое малое, что я могу сделать, пусть даже этого не заслуживаю. Альбом уже готов. Все аудиозаписи аккуратно рассортированы по папкам и помещены на рабочем столе компьютера, никому не составит труда найти его и выпустить в свет. Только вот релиз назначен на субботу, а Юнги не будет уже завтра. Чонгук обещал позаботиться о дальнейшем развитии событий. Это была последняя просьба Юнги, о которой он жалел больше всего. - Прости, Чонгук… - Ничего, я справлюсь. Спасибо, что в последний раз пришел ко мне. Знаешь, ты… ты все еще мне дорог. Голос срывается, но никто не слышит. За звуконепроницаемыми стенами ломается чья-то жизнь, чтобы потом, по ровному излому, начать новую. Сначала будет трудно удерживать равновесие, балансируя на тонкой ленте, как неумелый акробат под куполом, но впереди ждет твердая поверхность и теплые сильные руки, которым доверяешь. Прошлое поглощается в звукозаписывающей студии, в то время как будущее застряло где-то между строк. - Спасибо за футболку. Давай, до встречи! – Хосок машет на прощание Чимину, до последнего следящему за тем, как он скрывается за углом, и только после слышится глухой хлопок закрытой двери. Хосок улыбается, идет неуклюже задом наперед и смеется, наблюдая за беспрерывно машущими танцорами, выглядывающими из-за спины Чимина. Но как только они пропадают из виду, у Хосока сама сползает улыбка, силой притяжения оттягивая уголки губ вниз. Шаг замедляется, пальцы нервно сминают края футболки. В последнее время он нарочно изматывает себя тренировками и старается не оставаться один, потому что тогда накатывает. Поэтому телефон выключен уже около недели, а батарейка заброшена куда-то в кучу грязного белья, в котором копаться нет никакого желания. Сейчас спасают только живые люди, одногруппники, с которыми успел подружиться, и Чимин. Бескорыстный Чимин, не задающий лишних вопросов и всегда переводящий все в шутку; одалживающий футболки, когда Хосок по рассеянности забывает свои, и таскающий в безразмерном рюкзаке цветные витамины. - Почему ты это делаешь? - Знаешь, не очень весело наблюдать, как люди, которых ты знаешь, угасают на глазах, уже мысленно роя себе могилу, – доброжелательная улыбка и легкое похлопывание по плечу. - Не понимаю… - Когда-нибудь поймешь. Кстати, колено больше не болит? Хосок никогда не видел Чимина грустным. В коридоре ему встречается Юнги. Он идет навстречу, слегка притормаживает, заметив, но после коротко выдыхает, будто собираясь с духом, и подходит прямо к Хосоку. Сомнений не возникает, он не собирался обойти, сделав непричастный вид, Юнги шел именно к нему. - Зайдем сюда? – чувствуется, как Юнги задыхается от сентябрьской простуды и подступивших чувств. - Куда? – Хосок как-то теряется в неопределенности, но не сопротивляется, когда на запястье смыкаются чужие пальцы и ведут в ближайшую незапертую комнату, которая оказывается классом по вокалу. Здесь пусто и прохладно, в воздухе ощущается деловой запах новой мебели. Юнги запирает дверь на замок, для большей уверенности прислоняясь спиной к выпирающей ручке, и небрежно осекается в поиске камер или жучков. От душащей паранойи избавиться так и не удалось. - Зачем? – единственное, что срывается с обветренных губ Хосока, невольно растягивающихся в саркастической усмешке, все равно до конца не скрывая глубокой обиды в глазах. Юнги делает вдох ртом, закашливаясь и отплевываясь от застоявшейся пыли. - Прости. - За что? Юнги шмыгает носом, стараясь держаться, он не может даже поднять взгляд на Хосока, потому что знает, что станет только хуже. - Хосок, пожалуйста, не дави. Я понимаю, я ублюдок, знаю, и ты имеешь полное право злиться. Но сейчас мне очень трудно говорить, пожалуйста, прости меня. - Простить? Понять? Серьезно, Юнги… - наигранный холодок испаряется, превращаясь в пар и каплями собираясь на слизистой. – Ты… Ты, черт побери, серьезно? В последний момент хватает сил только на то, чтобы поднять опухшие от болезни и работы глаза, зацепившись за хосоков взгляд, в котором смешался необъяснимый коктейль негодования, обиды, отчаяния и чего-то еще, что Юнги пока не смог обличить. - Я не хотел, - вырывается, прежде чем сорваться и обнять, не боясь уколоться о выпущенные шипы в целях защиты. Губы дрожат, пальцы скрепляются в замок до боли, разрушаются все преграды. Юнги действительно плачет, с надрывом, обнажая душу и еще глубже нанизываясь на терновые шипы. За что? Да не знаю я! Юнги оказался ранимей и влюбчивей самого Хосока, который просто привязался. Мертвым узлом. - Я знаю, знаю, - остается только гладить по спутанным, давно требующим покраски волосам и прижимать к себе, ощущая, что это в последний раз. – Тихо, я рядом. Немного успокоившись, Юнги поднимает голову, жалобно прося, словно маленький ребенок: - Хосок, послушай мой новый альбом, когда он выйдет. Ты поймешь. Только прости, пожалуйста. Прости меня, - на последних словах вновь теряя контроль, чувствуя, будто соскальзывает пятками с утеса, но в последний момент его ловят за худое запястье, норовящее в любой момент сломаться. Кажется, слышен хруст смещающихся костей. - Хорошо, ты только не бросай меня больше, а. Не надо. - Нет, просто пообещай, - Юнги не может ответить на просьбу Хосока, он не в состоянии предать еще раз, просто потому что слишком предан. - Хорошо, я обещаю. Обязательно послушаю, в числе самых первых. Истерика, нахлынувшая внезапной волной, потихоньку утихает, сворачиваясь в комочек в глубине груди. Юнги обмякает в родных хосоковых объятиях, впитывая даже самые незначительные мелочи: мягкая ткань футболки; солоноватый запах пота, смешанный с привычным ароматом одеколона; горячее умиротворенное дыхание; тонкие пальцы, цепляющиеся за плечи. Становится так тихо и уютно. Кажется, что время останавливается. Высыхают даже слезы, солью колющие по слизистой. А потом кто-то, наверное, это случилось одновременно, произносит: - Я люблю тебя. Зависая розовой дымкой в воздухе. Юнги понемногу сходит с ума, крепко сжимая руль любимого Bentley, создается ощущение, что кожа на руках сливается с грубой кожаной обивкой, срастаясь тканями. Он уже около часа беспрерывно катит по хайвэю, не меняя позы и даже не планируя останавливаться. Слишком велик риск развернуться в обратном направлении. Дальше и дальше по прямому шоссе, не сбавляя скорости на спиралевидных поворотах, поднимаясь на мосты и чуть не срываясь в обрыв. К черту все. Юнги уже неважно. Еще через полчаса окна заливает бесконечным ливнем; тяжелые капли, не жалея, бьют по стеклу, чуть ли не оставляя мелкие вмятины и расходящиеся по всей площади тонкие трещины. У Юнги нет желания использовать дворники, ему нравится не видеть. Мутная картинка, громкие продолжительные гудки поблизости и визг шин – единственная музыка для него. Если бы Юнги мог, наверное, записал бы альбом с одним звуком дождя на переполненной дороге, размывающим ненужные чувства до нечеткого изображения. Кому они вообще нужны в цельном виде? Просто хочется поскорей домой, в Дэгу. Где никто не ждет, кроме сломанного телевизора с шипящими по ночам помехами и горькой пыли воспоминаний на полках. В Дэгу нет неоновых огней и транслирующихся новостей на гигантские табло 24/7, но зато спокойно. Тускло, тихо и безлюдно. Не одиноко, наоборот, Юнги до зуда под кожей нужен перерыв от социального общения, нужно время наедине с собой, которое в Сеуле нагло отнимают прямо из рук. Из-за скользящих шин становится все трудней справляться с управлением, гудки уже не мерещатся, а в глазах на мгновение мелькает страх. Два светящихся шара ослепляют, в последнее мгновение резко скрываясь за поворотом, закручивая Bentley в вихре дождевых капель. Встречная полоса. Юнги обрывисто дышит, промывает дворниками лобовое стекло; за тонировкой его не видно, но зато удобно наблюдать образовавшееся вокруг скопление из металлических монстров, перевозящих донельзя раздражительных водителей. - Двигай! Чего встал, осел! - Его занесло! Господи, боже мой, с ним все хорошо? - Да потому что не надо психа из себя строить в чертов ливень! - Эй, ты там коньки отбросил, что ли? - Шумахер, блять! А Юнги смешно от непрекращающихся сыпаться на него со всех сторон гневных комментариев. Он разражается каким-то совершенно безумным смехом, обнажая зубы в ехидном оскале. Люди похожи на бесполезных мелких букашек, пытающихся барахтаться в луже, когда их переворачивают на спину. Самое забавное, что он когда-либо видел. - Идите все к черту, - шипит Юнги, с новой силой давя на газ. Ему нужно домой. Образовавшийся затор быстро рассасывается. Как только он выезжает из Сеула, машины медленно начинают исчезать с проезжей части, теперь по пути встречаются разве что редкие неповоротливые фуры, которые Юнги, не задумываясь, обгоняет, подрезая самым наглым способом. Скоро он доберется до места, где хайвэй резко уходит вверх, закручиваясь крутой спиралью. Там нужно быть осторожнее. Впереди уже заметны блестящие серебряные стальные столбы, насквозь мокрый и холодный металл будто светится в темноте, а сам заезд на хайвэй напоминает раковину гигантской улитки. Начинается обратный отсчет. Пять… Юнги, что есть силы, вдавливает истершуюся подошву в педаль. Четыре… Слышно, как безумно ревет мотор, пытаясь не спалить себя заживо. Три… Шины визжат ультразвуком, закладывая уши режущей болью. Два… Спидометр застревает в самом конце шкалы, нервно дергаясь из стороны в сторону, напоминая метроном. Один… Юнги выкручивает руль до предела и дальше, почти дробя хрупкие кости запястий. В какое-то мгновение он даже хочет не останавливаться, оторвать руки от руля и забыть о контроле. Обо всем. И о Хосоке тоже. Bentley тормозит на самом краю обрыва, проламывая ограду и опасно свисая капотом вниз. В данный момент Юнги не имеет права даже дышать. Все мысли о суициде вылетают из головы, потому что действительно страшно, потому что любой хоть на секунду, но пожалеет о задуманном, люди не могут быть настолько хладнокровными. Все ломаются за мгновение до. А потом уже поздно. Но у Юнги все должно быть наоборот. Ему нужно выбираться. Срочно. Покореженный металл стонет, чудом держась на перевешивающих граммах. Единственный выход: выбираться через заднюю дверь. Юнги медленно перелезает назад, замирая каждый раз, когда устрашающие стоны повторяются вновь. Дверь открывается громким щелчком спасения, только ливень усиливается, барабаня по капоту лишними килограммами. Прежде, чем выскользнуть на мокрый асфальт, сдирая кожу о твердую грязь, Юнги успевает разглядеть время: 4:00. Машина взрывается сразу после падения, обдавая Юнги горячей волной и едким запахом пролитого бензина. Расплавленный металл шипит, пытаясь влажностью поглотить бушующее пламя, пока Юнги неспеша спускается с хайвэя, наблюдая за плывущим горячим воздухом. Заранее разодранная одежда неприятно липнет к телу, а по лицу красными струями стекает фальшивая кровь, смешиваясь с молекулами настоящей. Ему остается только лечь рядом с медленно умирающей машиной и ждать. Перед этим Юнги делает последний звонок Чонгуку, громко смеясь в трубку скрежещущими помехами по шуму дождя. Он удовлетворен. План удался. Вдалеке уже слышна сирена скорой помощи. 4:07. Нижний край экрана обрамляет черная траурная лента, изображение дрожит и сбивается, а звук шипит помехами. Юнги морщится больше от содержания новостей, чем от качества древнего телевизора в однушке, где развернуться можно лишь на продавленный диван и кубообразную заляпанную горелым маслом плиту в углу. Он борется с пультом, в котором уже давно прогорели батарейки, поэтому приходится вставать и выключать вручную, погружая несколько жалких квадратных метров в непроницаемый вакуум. По ушам режет тишина. Непривычно. Но приятно. До сих пор мир вокруг Юнги не затихал ни на секунду. Мир неродной, мир шоу-бизнеса – Шуги, поглощенного ядовитыми скандалами. Потому что Шуга слишком вспыльчив, а Юнги не умеет перечить. А потом яд переливается за край аккуратной стеклянной каемки, разъедая почву и подразумевая падение; вдребезги разбитое стекло. Однако Юнги оказывается циничнее – инсценировка смерти и побег от проблем, наплевав на тупую боль в сердце, – это все из-за давления – послав к чертям коллег и друзей. Странно наблюдать собственное тело на однотонном экране телевизора под аккомпанемент безэмоционального голоса диктора. Только о фанатах думать совсем не хочется, потому что зубы сводит от пронзительного крика на заднем плане. Юнги циничен, но чувства растерять не успел. Поэтому плохо, поэтому простите, но так нужно. На часах 4:44 и не помогают уже никакие таблетки. Юнги устало смотрит в потолок, чувствуя, как тяжелеют веки, но не может сомкнуть их, не позволяют привязанные к ресницам грузики, оттягивающие обратно, больно врезаясь грубыми веревками во внутреннюю часть век. Он со всей силы сжимает сложенные в замок пальцы, кажется, чувствуя, как разрывается кожа между ними. Но физическая боль не компенсирует бездну, образовавшуюся в груди, в которую упали все цветные эпизоды из их с Хосоком жизни, заменив пленку черно-белым нудным показом слайдов. Четверка на электрических часах постепенно, черточка за черточкой, перетекает в пятерку. Юнги не выдерживает замедленной до двойного анданте съемки, поднимается с продавленного дивана и идет на кухню. Механическими движениями передвигая ноги: правая, левая, правая, левая… Вроде так учили в детстве, когда еще протягивали руки и подбадривали: «Ты молодец, молодец, Юнги! Давай еще шажок, ты сможешь». И когда падал, смеялись, мягко поднимая обратно, подбрасывая, как пушинку. А в глазах ребенка страх и непонимание; ворс ковра оцарапывает коленки; мир вокруг кружится, перепутав границы с небом и землей. С возрастом ничего не меняется, только смех уже не добрый, – родительский – а издевательский – толпы, окружившей со всех сторон. Общество сдавливает горло, не давая даже закричать. На кухне пыльно и пусто. В углу утробно гудит пустой холодильник, хлебные крошки рассыпаны по дешевому напольному покрытию, запачканные маслом обои листами отходят от стены над плитой. Внутри холодильника тускло мигает лампочка, Юнги находит там пакет молока и пьет залпом, давясь полукислым вкусом. Прошла уже неделя с инсценировки собственной смерти. За это время у Юнги пропала тень, просто он стал безликим и обычным, неприметным парнем, сбежавшим от городской суеты в пустынный закуток Дэгу. Он мог бы, конечно, отправиться к родителям, но что бы сказал? Они определенно видели новости, на этом все. Бесчувственно оставлять родителей с мыслью о смерти сына, но еще хуже бросать Хосока в одиночестве Сеула. Город поглотит его, смешав с неоновыми рекламными стендами, он знает. Вспоминает, как Хосок говорил, что у него нет друзей, пусть он и общается со многими, и эти многие думают, что хорошие друзья ему. Неловкость прерванной недосказанности в общении все равно присутствует, тем самым отдаляя людей друг от друга, чертя между ними линию белым мелом. Юнги первый, кто додумался стереть границы носком потрепанных кед. А потом он вспоминает, что альбом вышел сегодня в полночь. Картонный пакет из-под молока переворачивается, и белая жидкость комками выливается на пол. Юнги съезжает вниз по стене, пачкая одежду в кислотных лужах. Срывая сухие всхлипы с губ. Хосок ведь понял, да?..