Друзья ли?

Пятнадцать лет спустя. Elite Way School почти не изменился — и именно это раздражало взрослых сильнее всего. Те же ворота, через которые когда-то входили слишком уверенные в себе подростки с чемоданами, амбициями и разбитыми сердцами. Те же коридоры, где слухи распространялись быстрее школьного интернета. Те же лестницы, на которых признавались в любви, ссорились навсегда, мирились через пять минут и принимали решения, способные изменить всю жизнь. Только теперь на стенах висели современные экраны, в классах стояли новые проекторы, вместо старых досок появились интерактивные панели, а ученики научились нарушать правила ещё изобретательнее, чем их родители. Школа жила, шумела, дышала и совершенно не подозревала, что история собирается повториться. Не как копия прошлого. Не как аккуратная семейная легенда, которую взрослые рассказывают за ужином. А как новая глава — более взрослая, более сложная и, возможно, ещё более опасная. … В актовом зале пахло свежей краской, пылью старых декораций и музыкой. На сцене стояла Лусия Бустаманте Колуччи — высокая, красивая, светловолосая, с микрофоном в руке и видом девушки, которая готова спорить с целым миром, если тот попробует сказать ей, кем она должна быть. Внешне дочь Мии и Пабло казалась уверенной до дерзости. Внутри нервничала так сильно, что пальцы едва заметно дрожали вокруг микрофона. Через неделю должен был состояться большой благотворительный концерт выпускников Elite Way School. На сцену собирались выйти не только нынешние ученики, но и легендарные выпускники школы — их родители. А это автоматически превращало обычное школьное мероприятие в национальное событие. … Пресса уже сходила с ума. Фанаты Erreway тоже. Социальные сети несколько месяцев обсуждали возможное совместное выступление старого и нового поколения. Билеты раскупили за несколько часов. Телевидение готовило прямую трансляцию, музыкальные критики заранее спорили о том, смогут ли дети легенд оправдать ожидания публики, а школьная администрация делала вид, что контролирует ситуацию, хотя на самом деле давно потеряла контроль. Именно поэтому Лусия чувствовала себя так, словно ей предстояло сдавать экзамен перед всей страной. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, когда её сравнивали с матерью. Ненавидела, когда говорили, что талант достался ей по наследству. Ненавидела, когда забывали, сколько часов она сама провела на репетициях, сколько раз срывала голос, сколько ночей переписывала тексты песен. Но больше всего юная Бустаманте боялась одного: что однажды люди окажутся правы. Что без фамилии Бустаманте Колуччи её никто бы не заметил. … У рояля сидел Алехандро Бустаманте Колуччи. Старший сын Мии и Пабло, наследник знаменитой фамилии, любимец преподавателей, гордость семьи и человек, который ненавидел все эти определения. Он был высоким, светловолосым, с серьёзными голубыми глазами, в которых слишком часто узнавали взгляд бывшего президента. Алехандро носил школьную форму так, будто это был не костюм ученика, а броня. Со стороны казалось, что молодой Бустаманте собран, холоден и уверен в себе. На самом деле он постоянно чувствовал на плечах чужие ожидания. Все ждали, что он пойдёт по стопам отца: политика, общественные проекты, выступления, лидерство. В худшем случае — музыка, но обязательно большая, серьёзная, «достойная Erreway». А он просто хотел писать. Иногда песни. Иногда инструментальные мелодии. Иногда такие тексты, которые никому не показывал, потому что боялся услышать: «очень похоже на Пабло». — Ещё раз с припева, — сказала Лусия, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И пожалуйста, без ощущения, что мы провожаем человечество в последний путь. Алехандро нажал несколько клавиш и даже не поднял глаз. — Может, проблема в том, что песня действительно драматичная? — Песня прекрасная. — Ты говоришь это потому, что сама её написала. — Именно поэтому я знаю, что она прекрасная. — Логика железная. — Спасибо. — Это был не комплимент. — Всё равно спасибо. Из зала раздался смешок. Марина Бланко подняла голову от блокнота. Рыжие волосы были собраны в высокий хвост, на носу сидели очки, которые она ненавидела, но носила исключительно потому, что считала себя в них умнее. На самом деле дочь Мариссы и Франциско действительно выглядела умнее — и прекрасно это знала. Наследница Бланко унаследовала от матери огонь, а от отца способность замечать то, что остальные предпочитали игнорировать. Она писала статьи для школьной газеты, вела популярный блог, умела задавать вопросы, после которых людям становилось неуютно, и мечтала однажды стать журналисткой мирового уровня. В семье её называли «маленькой Мариссой», но это было неточно. Марина была опаснее: она не только взрывалась, но и запоминала, кто поднёс спичку. — Вы двое напоминаете семейную пару после двадцати лет брака. — Замолчи, Марина, — одновременно ответили Лусия и Алехандро. Рыжеволосая девушка довольно улыбнулась. — Видите? — Что? — Уже заканчиваете друг за друга предложения. … Франко Бустаманте Колуччи рассмеялся. Он сидел на краю сцены с гитарой — самый спокойный из детей семьи, самый творческий и самый опасный в эмоциональном плане. Потому что именно такие люди обычно пишут песни, после которых половина школы начинает страдать. Франко редко говорил о своих чувствах, зато превращал их в музыку. Названный в честь Франко Колуччи, он с детства ощущал это имя как нечто большее, чем просто семейную память. Сеньора Бустаманте никогда не давила на сына, но каждый раз, когда произносила его имя, в её голосе звучала особая мягкость. И мальчик, а теперь уже почти взрослый парень, понимал: от него не ждут великой судьбы, но ему доверили часть семейного сердца. Иногда это было тяжелее любых ожиданий. — Я предлагаю репетировать, пока родители не приехали, — сказал младший Бустаманте, перебирая струны. — Потому что если папа услышит вступление, он начнёт рассказывать, как они играли его в две тысячи втором. — А мама скажет, что раньше все были моложе, — добавила София, не отрываясь от сценария концерта. … София Бустаманте Колуччи лежала прямо на сцене, подперев подбородок ладонью и делая пометки в распечатке. Внешне она была пугающе похожа на Мию в юности: светлые волосы, большие глаза, тонкие черты, почти фарфоровая красота. Но внутри в ней жило что-то более тихое, закрытое, почти опасное. София редко говорила много, но когда говорила — её слушали даже преподаватели. Она была самой загадочной из детей семьи: спокойной, наблюдательной, удивительно взрослой для своего возраста. Иногда Мия смотрела на дочь и вспоминала себя после всех пережитых испытаний. Только Софии не пришлось проходить через боль, чтобы научиться понимать людей. Или, по крайней мере, так думали взрослые. Марина лениво перевернула страницу блокнота. — А тётя Марисса скажет, что раньше музыка была лучше. — А дядя Мануэль начнёт вспоминать Мексику, — подхватил Франко. — А дядя Гвидо принесёт гитару, — закончила София. Все замолчали и одновременно посмотрели на дверь. Алехандро обречённо вздохнул. — Он принесёт гитару. Лусия кивнула. — Сто процентов. … В этот момент дверь действительно распахнулась. В зал влетел Паблито Бустаманте Колуччи — младший сын Мии и Пабло, самый обаятельный, самый безответственный и самый любимый всеми родственниками, что было совершенно несправедливо. В пятнадцать лет он уже обладал редким талантом попадать в неприятности и выходить из них с улыбкой. Учителя жаловались на него постоянно, но почему-то тоже любили. Паблито был похож на отца в том возрасте, когда Пабло ещё не успел стать осторожным. И это тревожило всех, кроме самого подростка. За ним вошла Марина-младшая — дочь Мариссы и Франциско, которую дома всё чаще называли Риной, чтобы не путать со старшей сестрой. У девочки были рыжие волосы, упрямый подбородок и взгляд, в котором уже сейчас читалось: если мир не даст ей сцену, она сама построит её посреди коридора. Рина была младше остальных, но вела себя так, будто возраст — это бюрократическая ошибка. — У меня плохие новости, — объявил Паблито. София подняла глаза. — Они приехали? — Они приехали. — Все? — Все. Наступила тишина. Франко отложил гитару. — Мы обречены. — Мы ещё можем сбежать, — предложила Марина. Алехандро посмотрел на неё как на человека, который не понимает масштаба катастрофы. — Поздно. — Может, выключить свет? — Они всё равно найдут нас. Рина деловито поправила хвост. — Особенно мама. Марина посмотрела на младшую сестру с уважением. — Наконец-то в этой семье кто-то мыслит стратегически. Паблито плюхнулся в первый ряд и закинул ноги на соседнее кресло. — Кстати, тётя Селена уже видела кусок хореографии. Лусия застыла. — Какой кусок? — Тот, где вы решили «осовременить классику». — И? — Она сказала: «Интересно». София закрыла сценарий. — Мы мертвы. — Она сказала «интересно» тем голосом? — уточнил Франко. — Тем самым. Алехандро медленно провёл ладонью по лицу. — Прекрасно. Концерт через неделю, родители в здании, Селена нас уже мысленно похоронила, а Лусия считает, что припев недостаточно живой. — Он действительно недостаточно живой, — упрямо сказала светловолосая девушка. — Он уже страдает. Чего ещё ты хочешь? — Чтобы страдал красиво. Марина подняла палец. — Вот это я запишу. «Чтобы страдал красиво» — девиз семьи Бустаманте Колуччи. … Двери актового зала открылись через несколько минут, и прошлое вошло внутрь так уверенно, будто никогда отсюда не уходило. Первой появилась Мия. Она остановилась посреди прохода и улыбнулась тому самому залу, той самой сцене, тому месту, где когда-то началась её взрослая жизнь. Время сделало её спокойнее, глубже, мягче в движениях, но не забрало света. Рядом шёл Пабло. Бывший президент тоже смотрел вокруг, но гораздо внимательнее — словно пытался увидеть не стены, а воспоминания. Он держал жену за руку привычно, почти незаметно для тех, кто не знал, сколько раз эта рука удерживала их обоих на краю. Следом вошли Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко и Франциско. Рыжеволосая женщина оглядела сцену так, будто оценивала не школьную репетицию, а готовность мира к очередной катастрофе. Бланко держался рядом, спокойный, внимательный, с тем выражением лица, которое у него появлялось каждый раз, когда жена собиралась сказать что-то слишком честное. За ними появились Мануэль и Селена, Гвидо и Лаура, несколько старых преподавателей, бывшие выпускники, друзья семьи. Школа словно на мгновение вернулась на пятнадцать лет назад. Только теперь они были не учениками, а родителями. И это пугало гораздо сильнее. Гвидо, конечно, держал гитару. Франко тихо выдохнул: — Я же говорил. Лассен вскинул руку. — Я слышал! И горжусь тем, что моя репутация стабильна. Лаура покачала головой. — Он хотел взять две. — Вторая была для моральной поддержки, — возмутился бывший шутник. Марисса остановилась перед сценой и сложила руки на груди. — Ну что, дети революции, показывайте, что натворили. Марина страдальчески прикрыла глаза. — Мам. — Что? — Можно хотя бы поздороваться? — Добрый день. — Спасибо. — Теперь показывайте, что натворили. Франциско тихо кашлянул. — Любимая. — Я поддерживаю молодёжь. — Очень своеобразно. — Зато честно. Мия рассмеялась, а Пабло сел в первый ряд, не отрывая взгляда от Алехандро у рояля. Бывший президент видел, как сын напрягся. Это было почти незаметно: плечи стали чуть прямее, пальцы легли на клавиши жёстче, лицо замкнулось. Но для отца этого хватило. Когда-то он сам так реагировал на Серхио, на фамилию Бустаманте, на ожидания, которые превращали воздух в клетку. — Начинайте, — спокойно сказал он. … Музыка зазвучала не сразу. Сначала дрогнули клавиши. Потом вступила гитара. Потом голос Лусии — чистый, сильный, живой. Она пела так, словно рассказывала собственную историю, но каждое слово почему-то отзывалось в тех, кто сидел в зале и помнил, какими болезненными бывают первые мечты. Франко подхватил вторую партию. София неожиданно вступила на припеве — голос оказался ниже, глубже, чем ожидали взрослые, и Мия резко подняла голову. Марина добавила гармонию — дерзкую, с лёгкой хрипотцой, совсем как когда-то её мать, только холоднее и взрослее. Рина, стоявшая сбоку, тихо отбивала ритм, а Паблито, который до этого делал вид, что ему всё равно, неожиданно подпел на последней строке. Всё сложилось. … Старый актовый зал Elite Way School наполнился музыкой. Тот самый зал, где когда-то начиналась история Erreway, теперь слушал их детей. Не копии. Не тени. Не аккуратное продолжение родительской славы. Новые голоса, новые страхи, новые интонации. Взрослые молчали. Даже Марисса. Даже Гвидо. Даже Селена, которая обычно не могла смотреть на хореографию без комментариев. Когда песня закончилась, несколько секунд никто не двигался. Потом раздались аплодисменты. Первым захлопал Гвидо, потом Лаура, Мануэль, Селена, Франциско. Марисса аплодировала молча, но по её лицу было видно: она тронута куда сильнее, чем собирается признать. Мия сидела с блестящими глазами и смотрела то на Лусию, то на Софию, то на сыновей. Пабло поднялся медленно, очень медленно, и смотрел только на Алехандро. — Это твоя музыка? — спросил он. Старший Бустаманте напрягся. — Да. — Полностью? — Да. — И ты молчал? Алехандро убрал руки с клавиш. — Потому что не хотел сравнений. Тишина стала плотнее. Мия сразу поняла, к чему идёт разговор, и напряглась тоже. — Сравнений с кем? — спокойно спросил отец. — С тобой. Никто не пошевелился. Даже Марисса замолчала, что уже было историческим событием. — Все ждут, что я буду похож на тебя, — продолжил Алехандро. — Все ждут, что я стану политиком. Или президентом. Или великим музыкантом. Или кем-то ещё. Но обязательно великим. Обязательно достойным фамилии. Обязательно похожим на родителей. А если я просто хочу быть собой? … В зале стало совсем тихо. Мия почувствовала, как сжалось сердце, потому что слишком хорошо понимала сына. Когда-то она сама жила под грузом фамилии Колуччи, под ожиданиями, под чужими мечтами, под чужими решениями. Пабло долго смотрел на Алехандро. В его лице не было обиды. Только боль узнавания. Та самая, которую отец чувствует, когда понимает: ребёнок унаследовал не только его глаза, но и его страхи. Бустаманте поднялся на сцену. Подошёл ближе. И неожиданно обнял сына. Просто обнял. Без речей, без политики, без советов. Алехандро замер, как будто такого ответа не ожидал. Потом медленно, почти неуверенно, ответил на объятие. — Я никогда не хотел, чтобы ты был мной, — тихо сказал Пабло. Парень поднял глаза. — Правда? — Правда. — Тогда кем я должен быть? Бывший президент улыбнулся. — Собой. — И этого достаточно? — Более чем. У Мии защипало глаза. Марисса тихо выдохнула. Франциско обнял жену за плечи, а Гвидо демонстративно полез за салфеткой. — Я не плачу. Лаура мягко посмотрела на него. — Конечно нет. — Это пыль. — Весь зал плачет от пыли? — Очень пыльный зал. Селена, которая до этого молчала, наконец поднялась. — Ладно, эмоциональное примирение прекрасно. Но хореография во втором куплете — преступление. Лусия сразу ожила. — Мы сделали по-своему. — Я заметила. Поэтому и называю это преступлением. — Это современно. — Это хаос с руками. — Тётя Селена! — Что? Я поддерживаю честность Мариссы, но в танцах. Мануэль усмехнулся. — Осторожно, дети. Сейчас начнётся диктатура ритма. — В отличие от политики, — сказала хореограф, поднимаясь на сцену, — диктатура ритма спасает жизни. Паблито наклонился к Рине: — Твоя мама тоже такая страшная, когда говорит о статьях? Рина посмотрела на него с подозрением. — Моя мама всегда страшная. — Это звучит как комплимент. — В нашей семье — да. … Репетиция превратилась в то, чем неизбежно становилось любое семейное мероприятие с участием бывших Erreway: в шум, спор, смех, попытки всех командовать одновременно и ощущение, что школа снова стала живой. Селена исправляла движения Лусии и Марины, спорила с Софией о расстановке, заставила Паблито перестать «улыбаться вместо работы» и неожиданно похвалила Франко за чувство ритма. Гвидо всё-таки достал гитару и попытался показать «как надо», после чего Лаура забрала у него инструмент под предлогом, что молодёжь должна иметь шанс. Мануэль сел рядом с младшим Бустаманте и тихо показал ему другой перебор. Франциско разговаривал с Мариной о школьной газете, а Марисса, услышав, что дочь хочет написать статью о давлении фамилий, сначала нахмурилась, потом сказала: — Пиши. Только честно. Марина удивлённо посмотрела на мать. — Ты не против? — Я против плохих текстов. Хорошие — публикуй. — Даже если тебе не понравится? — Особенно если мне не понравится. Значит, есть шанс, что там правда. Франциско улыбнулся краем губ. — Вот теперь я узнаю свою жену. — Ты всегда узнаёшь меня, Бланко. — Иногда слишком хорошо. — И всё равно женился. — Лучшее рискованное решение в моей жизни. Марина сделала вид, что её тошнит. — Пожалуйста, не при детях. — Ты уже не ребёнок, — заметила Марисса. — Когда вы флиртуете, я предпочитаю быть сиротой. Сеньора Бланко рассмеялась так громко, что несколько учеников выглянули в зал из коридора. … К вечеру репетиция закончилась только формально. На самом деле дети разбрелись по школе, как когда-то их родители. Лусия вышла во двор. Солнце уже клонилось к закату, на спортивной площадке тренировалась футбольная команда, у фонтана сидели ученики, кто-то играл на гитаре, кто-то целовался, кто-то спорил. Обычная школьная жизнь, которая почему-то всегда казалась началом чего-то большего. Дочь Мии присела на край фонтана, сняла с плеча сумку и наконец позволила себе выдохнуть. Весь день она держалась. Спорила, командовала, шутила, пела. А теперь, когда вокруг стало тише, тревога снова вернулась. — Красиво. Она обернулась. Рядом стоял молодой парень — высокий, темноволосый, незнакомый. В школьной форме, но с таким видом, будто он уже успел найти в правилах все слабые места. — Что красиво? — Ты поёшь. Лусия удивлённо моргнула. — Спасибо. — Я новенький. — Поздравляю. — Это звучало не очень дружелюбно. — Я нервничаю перед концертом. — Тогда прощаю. Он улыбнулся, и почему-то от этой улыбки стало немного теплее. Не слишком. Не так, чтобы потерять голову. Просто достаточно, чтобы заметить: у незнакомца были тёмные глаза и совершенно неприличное спокойствие для человека, который только что подошёл к дочери Бустаманте Колуччи без приглашения. — Меня зовут Томас. — Лусия. — Я знаю. — Конечно знаешь. — Вся школа знает. — Это ужасно. — Возможно. Но ты поёшь так, что люди забывают фамилию где-то ко второму куплету. Она посмотрела на него внимательнее. — Это была попытка комплимента? — Удачная? — Пока не решила. — Значит, у меня есть шанс. Лусия не хотела улыбаться. Улыбнулась. — Ты всегда такой самоуверенный? — Нет. Иногда я сплю. — Прекрасно. Ещё один Паблито. — Это оскорбление? — Семейное предупреждение. Он рассмеялся. Разговор продолжился — сначала о концерте, потом о школе, потом о музыке. Неожиданно оказалось, что им легко вместе молчать. Ещё неожиданнее — что им интересно слушать друг друга. Ни один из них ещё не понимал, что этот разговор станет началом чего-то гораздо большего. Но Лусия, уходя обратно в здание, уже знала: Томас был не просто новеньким. Он был нарушением привычного ритма. … Тем временем в другом конце школы происходила совершенно другая история. Марина Бланко сидела на лестнице возле старого музыкального крыла, спрятав блокнот под локтем. Она убежала не потому, что устала. Вернее, не только поэтому. Её раздражали эмоции. Не чужие — свои. После песни, после взгляда родителей, после разговора о статье, после странного ощущения, что все они стоят на краю чего-то нового, рыжеволосой девушке захотелось тишины. Рядом появился Франко. Он не спросил разрешения, просто сел на ступеньку ниже. Так он делал с детства: появлялся рядом не громко, не навязчиво, но именно в тот момент, когда Марина меньше всего хотела признавать, что ей кто-то нужен. — Ты сбежала. — Я отдыхаю. — От чего? — От людей. — Тогда почему сидишь в школе? — Хороший вопрос. Франко положил гитару рядом. — Ты будешь писать статью? — Возможно. — О нас? — О фамилиях. О детях легенд. О том, как взрослые говорят «будь собой», а потом удивляются, если ты действительно пытаешься. — Звучит опасно. — Хорошие тексты должны быть опасными. — Моя мама сказала бы, что хорошие песни тоже. Марина посмотрела на него. — Ты боишься выступать? Он усмехнулся, но взгляд отвёл. — А ты? — Я не выступаю. Я наблюдаю. — Это неправда. Ты всегда выступаешь, даже когда сидишь молча. — Бланко не сидят молча. — Вот именно. Они несколько минут молчали. Спокойно. Без необходимости что-то говорить. И это было странно. Слишком странно для Марины, которая обычно заполняла паузы шутками, вопросами или язвительными замечаниями. Франко первым нарушил тишину: — Ты когда-нибудь думала, что мы слишком похожи на родителей? Рыжеволосая девушка усмехнулась. — Каждый день. — И? — Потом вспоминаю, что родители тоже были идиотами в нашем возрасте. Он рассмеялся. — Это очень утешает. — Правда? — Нет. — Тогда отлично. Франко посмотрел на неё внимательнее. — Ты не похожа на тётю Мариссу так сильно, как думаешь. Марина напряглась. — Правда? — Да. Ты громкая, когда нужно. Но чаще слушаешь. Она в твоём возрасте сначала взрывала дверь, потом смотрела, была ли она закрыта. — Ты сейчас назвал мою мать безрассудной? — Я сказал это с любовью и страхом. — Умно. — Я учусь у лучших. Марина улыбнулась, но слишком быстро спрятала улыбку за блокнотом. — А ты не похож на дядю Пабло. — Я и не должен. — Нет. Я к тому, что ты тише. Но когда играешь — весь зал слушает только тебя. Франко замер. На секунду его лицо стало таким открытым, что Марина пожалела о своей честности. Потом он тихо сказал: — Спасибо. — Не привыкай. Я редко говорю приятное. — Я записал. — Не смей. Они снова замолчали. И оба почему-то улыбались. Потому что рядом друг с другом было удивительно спокойно. Слишком спокойно. Настолько, что ни один из них пока не хотел задумываться, почему именно. … В старом музыкальном классе взрослые собрались ближе к вечеру. Там, где когда-то репетировал Erreway, теперь пахло кофе, деревом и прошлым. Гитары всё ещё висели на стенах. Старые фотографии украшали коридор. На одной из них юная Мия смеялась рядом с Пабло, Марисса строила гримасу в камеру, Мануэль держал гитару, а Гвидо выглядел так, будто придумал шутку, за которую его сейчас выгонят из школы. Время словно остановилось, чтобы дать им возможность понять: они действительно вернулись. Только уже не за собой. За теми, кто шёл дальше. Мия стояла у окна и смотрела во двор, где Лусия разговаривала с незнакомым темноволосым парнем. Сеньора Бустаманте ничего не сказала, но Пабло, встав рядом, сразу проследил за её взглядом. — Кто это? — Не знаю. — Почему он разговаривает с нашей дочерью? — Потому что она человек и умеет разговаривать. — Слишком близко. — Между ними два метра. — Один и восемьдесят. Мия повернулась к мужу. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Пабло. — Я спокоен. — У тебя лицо, как в день дебатов перед вторым туром. — Тогда я тоже был спокоен. — Ты сломал ручку. — Она была некачественная. Марисса подошла к ним и тоже посмотрела во двор. — О, начинается. — Что начинается? — спросил Бустаманте слишком быстро. — То, что мы делали в их возрасте. Только с лучшим интернетом и худшими последствиями. — Не помогает, — сухо сказал бывший президент. — Я и не пыталась. Франциско обнял жену за плечи. — Любимая, может, не будем пугать Пабло раньше времени? — Поздно. Он уже напуган. Мануэль сел на край парты, глядя на сцену через открытую дверь. — Они выросли. — К сожалению, — ответила Марисса. Мия улыбнулась. — Ты говоришь как моя мама. — Это страшное оскорбление. — Но правдивое. Селена, которая до этого просматривала видео репетиции на телефоне, подняла голову. — Они хорошие. Правда хорошие. Не потому что наши дети. Хотя, конечно, потому что наши дети тоже. Но там есть что-то своё. Гвидо прижал гитару к груди. — Я всегда говорил, что новое поколение нуждается в наставнике. Лаура даже не посмотрела на него. — Нет. — Я ещё не сказал, что наставник — это я. — Именно поэтому нет заранее. — Ты убиваешь мечты. — Я спасаю детей. Все рассмеялись. Но смех быстро стал тише, потому что каждый из взрослых думал об одном и том же: дети действительно выросли. Их больше нельзя было защитить от всех ошибок. Нельзя было прожить за них первую любовь, первое разочарование, первый провал, первый успех, первую настоящую боль. Можно было только стоять рядом. Иногда — вовремя протянуть руку. Иногда — вовремя отпустить. Пабло посмотрел через стекло на Алехандро, который стоял у сцены и спорил с Лусией о темпе. В сыне было столько его самого, что это пугало. И столько не его, что это восхищало. — Они справятся, — сказал Бустаманте. Мануэль повернулся к нему. — Откуда такая уверенность? Бывший президент улыбнулся. — Потому что они уже начали. В этот момент в коридоре раздался шум. Несколько учеников пробежали мимо музыкального класса, кто-то крикнул, что в школьной газете уже появился анонс завтрашней статьи Марины Бланко. Рыжеволосая журналистка, оказывается, времени не теряла. Франциско достал телефон, открыл школьный сайт и на секунду застыл. — Что там? — спросила Марисса. Бланко медленно повернул экран к жене. Заголовок был коротким: «Дети легенд: кто имеет право на собственный голос?» Марисса прочитала. Потом ещё раз. Потом улыбнулась — гордо, опасно, почти по-матерински хищно. — Моя дочь. Франциско вздохнул. — Завтра будет скандал. — Значит, текст получился. Мия посмотрела на Пабло. Тот уже понял, что это только начало. Концерт, статья, новый парень рядом с Лусией, музыка Алехандро, странная тишина между Мариной и Франко, хореография Селены, младшие дети, которые уже слишком внимательно смотрят на старших. Всё начинало двигаться. Тот самый механизм, который когда-то запустил их собственную историю. … Позже, когда школа почти опустела, дети снова собрались в актовом зале. Без взрослых. Без преподавателей. Без камер. Просто они — новое поколение, которому предстояло выйти на сцену и доказать не стране, не родителям, не прессе, а самим себе, что их голоса имеют право звучать. Алехандро сел за рояль. Лусия взяла микрофон. Франко устроился с гитарой. София села на край сцены со сценарием. Марина встала у первого ряда с блокнотом, но на этот раз ничего не писала. Паблито и Рина переглянулись у колонок, как два человека, которые обязательно устроят катастрофу, но пока ещё выбирают масштаб. — С начала? — спросил Франко. Лусия посмотрела на брата, потом на остальных. — Нет. С того места, где начинается наша часть. Алехандро улыбнулся едва заметно. — Наконец-то разумная идея. — Не привыкай. — Поздно. Музыка началась мягко. Не как репетиция. Не как попытка соответствовать. А как признание. … В пустом зале Elite Way School голоса детей тех, кто когда-то изменил свою жизнь песней, звучали иначе. Смелее. Честнее. Беспокойнее. Они ещё не знали, что через неделю концерт станет событием, после которого их имена перестанут быть просто фамилиями. Не знали, что статья Марины вызовет скандал в прессе. Не знали, что Томас окажется связан с человеком из прошлого их родителей. Не знали, что первая любовь Лусии будет совсем не такой безопасной, как надеялся Пабло. Не знали, что Франко и Марина слишком долго будут притворяться друзьями. Не знали, что Алехандро однажды придётся выбирать между музыкой и политикой, от которой он так долго бежал. Они не знали почти ничего. И именно поэтому всё было впереди. … В коридоре, за приоткрытой дверью, Мия остановилась, услышав первые аккорды. Пабло подошёл рядом, но ничего не сказал. Марисса, Франциско, Мануэль, Селена, Гвидо и Лаура тоже задержались у входа, хотя никто из них не признался бы, что подслушивает. Они смотрели на сцену, на детей, на новую версию старой мечты и молчали. — Страшно? — тихо спросила Марисса. Мия кивнула. — Очень. — Мне тоже. — Они повторят наши ошибки? Сеньора Бланко посмотрела на сцену, где их дети уже снова спорили, смеялись и пытались доказать друг другу, кто прав. — Конечно повторят. Только по-своему. Мия тихо рассмеялась. — Утешила. — Я не обещала утешать. Я обещала быть рядом. Пабло взял жену за руку. — Они справятся. — Мы тоже так думали о себе, — заметила она. — И справились. На сцене Алехандро снова взял первый аккорд. Лусия подняла микрофон. Франко вступил гитарой. Марина Бланко улыбнулась так, будто уже знала, что этот концерт изменит больше, чем взрослые готовы признать. София перевернула страницу сценария. Паблито подмигнул Рине и получил от неё такой взгляд, что стало ясно: новая история уже началась. Родители думали, что вернулись в Elite Way ради благотворительного концерта. На самом деле школа снова открывала двери для любви, музыки, ревности, дружбы, бунта и тех ошибок, без которых невозможно вырасти. Мия смотрела на сцену и вдруг поняла: их история не закончилась. Просто сменила голоса. И первые аккорды нового поколения уже звучали.