Друзья ли?

Прошло пять лет. Буэнос-Айрес снова был залит весенним солнцем — мягким, золотистым, почти ласковым. Оно ложилось на фасады домов, отражалось в витринах, цеплялось за листья старых платанов и делало город похожим на воспоминание, которое наконец перестало болеть. После политических бурь, похищений, больничных коридоров и ночей, когда счастье казалось слишком хрупким, этот день выглядел почти невозможным. Простым. Обычным. Настоящим. По одной из главных улиц шла женщина, которую всё ещё узнавали. Некоторые прохожие оборачивались, кто-то шептал её имя, кто-то пытался понять, действительно ли перед ними та самая сеньора Бустаманте — бывшая звезда Erreway, жена президента, мать большой семьи, женщина, которую пресса когда-то хоронила, спасала, обсуждала и снова пыталась превратить в красивую картинку. Но наследница Колуччи давно научилась не жить чужими взглядами. Золотистые волосы мягкими волнами падали на плечи, светлое платье подчёркивало её зрелую красоту, а уверенная походка говорила о том, что перед городом идёт не девочка из Elite Way, не сбежавшая невеста и не испуганная жена политика, а женщина, которая прошла через слишком многое, чтобы снова бояться собственного счастья. В руках она держала тонкую папку с документами. С виду — обычную. Для неё — почти символ. Там лежал контракт. Первая большая актёрская роль после долгого перерыва, после детей, после политики, после восстановления, после тех лет, когда бывшая певица снова собирала себя по кусочкам и училась произносить вслух: я всё ещё имею право мечтать не только как мать и жена, но и как я сама. … У входа в Центральный парк блондинка остановилась. На секунду закрыла глаза и глубоко вдохнула. Когда-то давно она бежала из Буэнос-Айреса, уверенная, что исчезновение спасёт тех, кого любит. Теперь возвращалась в каждое место своей жизни не беглянкой, а человеком, который наконец понял: любовь не требует исчезать. Любовь требует оставаться. На детской площадке было шумно. Очень шумно. И этот шум оказался самым прекрасным звуком на свете. У горки спорили двое подросших детей — Алехандро и Лусия, старшие близнецы семьи Бустаманте Колуччи. Сын Пабло уже вытянулся, стал удивительно похож на отца: те же серьёзные голубые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда что-то не устраивает. Его сестра, напротив, улыбалась так, как когда-то улыбалась их мать в юности, если собиралась сделать что-то безумное и уже знала, что её всё равно простят. Чуть дальше младшие дети — Франко и София, те самые малыши, за чьи сердцебиения когда-то боролись врачи, — строили из песка «президентский дворец», который больше походил на крепость после нападения пиратов. У качелей маленькая девочка с ярко-рыжими кудрями командовала двумя мальчиками так уверенно, что в ней легко узнавалась дочь Мариссы и Франциско. Марина Бланко в свои пять лет уже умела смотреть на мир так, будто он обязан подчиняться её планам. … За детьми наблюдали взрослые. Бустаманте стоял у скамейки в светлой рубашке, без галстука и без охраны на расстоянии вытянутой руки — редкая роскошь для бывшего президента, который после второго срока наконец позволил себе стать просто мужем, отцом и музыкантом. В нём всё ещё чувствовалась власть: в осанке, в спокойном взгляде, в привычке замечать каждую деталь. Но рядом с семьёй он был другим. Мягче. Живее. Настоящим. Рядом с ним Марисса Спиритто-Андраде Колуччи Бланко спорила по телефону с мужем, одновременно следя за Мариной, которая пыталась объяснить Франко, почему именно она должна быть «главной королевой песочницы». Рыжеволосая женщина всё ещё была огнём — только теперь этот огонь не сжигал всё вокруг, а грел дом. Она смеялась громко, говорила резко, любила отчаянно и защищала своих так, что даже спустя годы бывший президент предпочитал не спорить с ней без крайней необходимости. … Мия улыбнулась, увидев эту картину. Всё, о чём она когда-то боялась мечтать, было здесь: дети, сестра, муж, друзья, смех, жизнь после боли. — Паблито, дорогой! — позвала она, и голос прозвучал легко, почти по-девичьи. Голубоглазый мужчина обернулся первым. На его лице тут же появилась та улыбка, из-за которой жена даже через столько лет иногда забывала, что собиралась сказать. Он подошёл быстро, но не слишком — привычка беречь её осталась в нём навсегда, даже когда врачи давно разрешили жить без постоянного надзора. — Наконец-то, — сказал он, обнимая её за талию. — Я уже начал подозревать, что режиссёр передумал отпускать тебя домой. — Ещё немного, и ты бы отправил за мной службу безопасности? — Я исправился. Теперь сначала звоню. — Огромный прогресс. — Я горжусь собой. Сеньора Бланко отключила телефон и сразу направилась к сестре, прищурившись. — Так. Судя по твоему лицу, либо ты прошла пробы, либо купила платье и пытаешься сделать вид, что это карьерный успех. Блондинка прижала папку к груди. — Я прошла. На секунду все звуки вокруг будто стали ярче. Пабло выдохнул, рыжеволосая женщина распахнула глаза, а Лусия, услышав знакомое слово «прошла», уже неслась к матери, хотя понятия не имела, о чём речь. — Тебе предложили роль? — спросил Бустаманте, и в его голосе была такая гордость, будто это он сам стоял на пробах. — Да. Главную. Съёмки начнутся через два месяца. Режиссёр сказал, что я «вернулась другой». Не знаю, комплимент это или намёк на возраст. — Это комплимент, — твёрдо сказал муж. — Конечно комплимент, — вмешалась Марисса и с визгом обняла сестру. — Господи, Ми! Я знала! Я же говорила, что ты всех там уничтожишь! — Ты говорила: «Если они тебя не возьмут, я лично приду и объясню им, что у них нет вкуса». — Это тоже форма поддержки. — Ты меня задушишь, сеньора Бланко. — Терпи. Я пять лет ждала, когда ты снова сделаешь что-то только для себя. Бывшая певица рассмеялась, но глаза уже блестели. Ей казалось, что она давно пережила все возможные слёзы: страх, боль, облегчение, материнство, потерю, возвращение. А оказалось, счастье тоже умеет подступать к горлу. — Без тебя я бы не решилась, — сказала она тихо. Рыжеволосая жена Франциско отстранилась, но рук с её плеч не убрала. — Неправда. Решилась бы. Просто дольше мучила бы всех разговорами о том, что «сейчас не время». — Сейчас действительно не самое спокойное время. — У тебя четверо детей, муж Бустаманте, семейная история с похищениями, две бывшие звезды Erreway в ближайших родственниках и я в качестве сестры. Спокойного времени у тебя не будет никогда. Пабло обнял жену крепче. — Я тоже горжусь тобой, родная. Очень. Ты правда можешь всё. — Не говори так, а то я поверю и соглашусь на второй проект. — Соглашайся. Она удивлённо посмотрела на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я буду дома с детьми, ездить с тобой на съёмки, носить папки, спорить с продюсерами и делать вид, что не ревную к партнёру по фильму. Марисса хмыкнула. — Делать вид — ключевая часть. — Спасибо за доверие, Спиритто-Андраде Колуччи Бланко. — Всегда пожалуйста, бывший президент. Дети добежали до них почти одновременно. Лусия первой врезалась в мать, обхватив её за талию. — Мам, ты теперь будешь в кино? — Похоже на то. — А я могу быть в кино? — Сначала школа. — Это нечестно. Алехандро подошёл спокойнее, но глаза у маленького Бустаманте светились гордостью. — Я скажу всем, что моя мама актриса. — Ты можешь сказать, что твоя мама просто попробовала. — Нет. Я скажу, что ты лучшая. Сеньора Бустаманте наклонилась и поцеловала сына в макушку. — Весь в отца. Пабло сделал вид, что не слышит, но улыбка выдала его с головой. Франко и София подбежали следом, а Марина, как истинная дочь своей матери, подошла последней и с деловым видом спросила: — Тётя Ми, если ты теперь знаменитая, ты можешь сказать, чтобы мне дали мороженое без очереди? — Марина! — возмутилась сеньора Бланко. — Что? Я думаю о семье. Бустаманте рассмеялся. — Опасный ребёнок. — Моя дочь, — гордо сказала рыжеволосая мать. — Это многое объясняет. … К детям присоединился Франциско, появившийся у входа в парк с пакетами мороженого. Бланко выглядел так, как обычно выглядел рядом с семьёй: спокойный, немного уставший и бесконечно счастливый. За ним шёл Гвидо Лассен, который нёс не только мороженое, но и какие-то воздушные шары, явно купленные без согласования. Рядом с бывшим школьным шутником была Лаура — та самая женщина, с которой у него наконец всё стало не шуткой. Она смеялась над его попытками удержать шар в форме гитары, а Лассен делал вид, что это сложная операция международного уровня. — Я принёс радость! — объявил Гвидо, едва подошёл к компании. — Ты принёс липкую катастрофу, — сказала Марисса, глядя на мороженое, которое уже начало таять. — Радость часто липкая. Лаура покачала головой. — Не слушайте его. Он просто увидел шары и не смог пройти мимо. — Я артист. Мне нужны визуальные эффекты. — Ты взрослый мужчина с шариком в форме гитары, — заметил Франциско. — Именно. Жизнь удалась. … Чуть позже к ним присоединились Мануэль и Селена. Агиррэ вёл за руку их сына, шумного и темноглазого мальчика, а хореограф несла маленькую дочь на бедре и одновременно успевала рассказывать кому-то по телефону, что «никакая сцена не развалится без неё за двадцать минут». С годами яркая жена мексиканца не стала тише. Просто её энергия обрела дом. Сам музыкант рядом с ней выглядел так, как человек, однажды попавший в бурю и решивший, что именно там ему и место. — Я слышала крики, — сказала Селена, целуя Мию в щёку. — Это успех или кто-то снова спорит с Мариссой? — Успех, — ответила наследница Колуччи. — Я получила роль. — Конечно получила. Иначе я бы пошла туда танцевать на столе, пока они не передумают. — Видишь? — Марисса ткнула пальцем в сторону хореографа. — Вот это настоящая поддержка. — Это угроза общественному порядку, — сухо сказал Пабло. — Ты бывший президент, тебе положено ценить порядок, — отмахнулась Селена. — А мы творческие люди. — Я тоже творческий человек. — Ты тревожный муж с гитарой. Смех сеньоры Бустаманте прозвучал так легко, что Пабло на секунду просто замер. Он любил этот звук. После больниц, после ночей, когда жена просыпалась от кошмаров, после долгих месяцев охраны и восстановления он всё ещё считал её смех самым честным доказательством того, что они победили. … День в парке растянулся почти незаметно. Дети ели мороженое, спорили из-за качелей, гонялись за шарами, строили планы, в которых взрослым отводилась роль водителей, кормильцев и зрителей. Мужчины ушли к лавке у фонтана обсуждать что-то, что начиналось со слов «новый благотворительный концерт Erreway» и подозрительно быстро перешло в спор о том, кто забыл аккорды старой песни. Женщины остались на траве, под тенью дерева, наблюдая за малышнёй. И именно там, среди солнца, смеха и запаха растаявшего ванильного мороженого, сеньора Бланко вдруг посмотрела на сестру слишком внимательно. — Ты сегодня сияешь не только из-за роли. Блондинка замерла. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказала. — У тебя лицо «я всё поняла». — Потому что я всё поняла. Мия отвела взгляд к детям. София сидела рядом с Мариной и пыталась убедить рыжеволосую кузину, что песочный дворец нуждается в саде. Алехандро обсуждал с Мануэлем, можно ли играть на гитаре «как папа», а Лусия уже просила Селену показать танцевальное движение. Франко стоял рядом с отцом и серьёзно помогал держать стаканчики с мороженым. У бывшей певицы сердце сжалось от нежности и страха одновременно. — Я не хотела говорить сегодня, — призналась она тихо. — День и так был слишком хороший. Марисса медленно выпрямилась. — Ми… — Я беременна. Сеньора Бланко открыла рот, но впервые за много лет ничего не сказала сразу. Потом резко обняла сестру. — Господи. — Только не кричи. — Я пытаюсь не кричать. — Очень плохо пытаешься. — Ты беременна! Как я должна реагировать? Деловым кивком? Мия засмеялась, но в смехе была дрожь. — Я ещё не сказала Пабло. — Почему? — Потому что… — она посмотрела на мужа, который помогал Франко открыть упаковку с мороженым и одновременно слушал, как Лусия рассказывает ему что-то важное. — Потому что он пережил слишком много. Мы пережили слишком много. Я боялась, что он испугается. Марисса взяла её за руку. — Он испугается. Мия резко повернулась к ней. — Спасибо за поддержку. — Подожди. Он испугается, потому что любит тебя до безумия. Потом начнёт носить тебя на руках, спорить с врачами, проверять подушки, запрещать лестницы и делать вид, что не плачет на УЗИ. Но ни на секунду не будет несчастлив. — Ты уверена? — Этот мужчина смотрит на тебя так, будто каждый день заново удивляется, что ты настоящая. У вас уже четверо детей, дом, история, от которой нормальные люди поседели бы навсегда, и он всё равно улыбается, когда ты входишь в комнату. Конечно, он будет рад. Колуччи Бустаманте закрыла глаза. Ей снова стало двадцать. Снова страшно. Снова хотелось спрятать правду, чтобы никого не ранить. Но теперь рядом была Марисса, и за годы сестра научилась не просто кричать, а держать. — А ты? — спросила блондинка вдруг. — Что я? — Ты тоже странная сегодня. Рыжеволосая женщина замерла. — В каком смысле? — В таком, что ты ела солёные огурцы с клубникой, плакала, когда Марина подарила тебе листик, и десять минут назад сказала Франциско, что он слишком громко дышит. Марисса медленно прикусила губу. — Чёрт. — Ты тоже? — Я собиралась сказать Франу вечером. На секунду они просто смотрели друг на друга. А потом обе рассмеялись — сначала тихо, почти неверяще, потом громче, до слёз, до того самого смеха, который когда-то спасал их от всего. Две сестры, пережившие потери, бегство, славу, страх, больницы, похищение и слишком много чужих попыток разрушить их жизнь, сидели в парке и смеялись над тем, что судьба снова решила прийти к ним не по одной, а сразу двумя новостями. — Наши мужья умрут, — сказала Марисса. — Сначала побледнеют. — Потом начнут считать комнаты. — Потом Пабло позвонит врачу. — Франциско скажет «любимая, как ты себя чувствуешь?» таким голосом, что я заплачу. — Ты уже плачешь. — Это гормоны. Не используй против меня. К ним вернулись мужчины с детьми и мороженым. Бустаманте сразу заметил слёзы в глазах жены, а Бланко — слишком яркий румянец своей рыжеволосой половины. Оба остановились почти одновременно. — Что случилось? — спросил Пабло. — Кто-то обидел? — голос Франциско стал тише и опаснее. Сестры переглянулись. — Нет, — сказала Мия, уже улыбаясь. — Наоборот. Марисса встала рядом с ней, взяла за руку и подняла подбородок с той самой дерзостью, которая никогда её не покидала. — Любимые, поздравляю, — объявила сеньора Бланко. — Готовьтесь снова менять подгузники. Пабло сначала посмотрел на жену. Потом на Мариссу. Потом на Франциско, как будто надеялся, что тот понял быстрее. — Что? — выдохнул бывший президент. Бланко моргнул. — Вы обе? — Похоже, — сказала Мия. — Не «похоже», — поправила рыжеволосая женщина. — Очень даже похоже. У меня тест дома. Два. Потому что я не доверяю одной палочке, это несерьёзно. Бустаманте несколько секунд стоял неподвижно. Потом сделал шаг к жене, остановился, будто боялся спугнуть момент, и вдруг рассмеялся — тихо, потрясённо, почти мальчишески. — Родная… — Ты не злишься? — Я? — он подошёл ближе и взял её лицо в ладони. — Мия, я сейчас стараюсь не расплакаться посреди парка при бывших избирателях. — То есть рад? — Я счастлив. До ужаса. До паники. До желания немедленно купить все витамины в Буэнос-Айресе. — Вот, — сказала Марисса. — Я же говорила. Франциско уже обнимал жену. Бланко прижал её к себе так крепко, что сеньора Бланко привычно возмутилась: — Фран, я беременна, не фарфоровая. — Дай мне минуту. — Одну. — Две. — Ладно, две. Дети, конечно, ничего толком не поняли, но уловили главное: взрослые счастливы, значит, праздник продолжается. Лусия первой закричала, что хочет сестрёнку, Алехандро заявил, что лучше брата, Франко спросил, можно ли назвать малыша в честь динозавра, а Марина серьёзно сообщила, что если у неё будет младшая сестра, она научит её командовать правильно. — Вот этого я и боюсь, — сказал Франциско. — Поздно бояться, — ответила Марисса.

***

Через восемь месяцев госпиталь снова стал местом, где страх и счастье шли рядом. Но на этот раз всё было иначе. Не было выстрелов, крови, бегущих врачей и людей с рациями у каждой двери. Была обычная боль родов, обычная паника мужчин, обычные слёзы женщин и та странная священная суета, которая всегда сопровождает появление новой жизни. У семьи Бланко родилась девочка. Рыжеволосая, громкая, с крошечными кулачками и таким возмущённым криком, что молодая мать, едва увидев её, слабо рассмеялась. — Это точно моя дочь. Франциско сидел рядом, совершенно разбитый счастьем, и смотрел на малышку так, будто впервые в жизни увидел настоящее чудо. — Как назовём? Марисса провела пальцем по крошечной щеке. — Марина. — Марина Бланко, — повторил он. — Красиво. — Марина Спиритто-Андраде Колуччи Бланко, если она вдруг захочет звучать грозно. — У неё с такой матерью не будет выбора. — Правильный ответ. … В соседней палате сеньора Бустаманте держала на руках сына. После долгих месяцев осторожности, врачебного надзора и бесконечных семейных «ты не устала?», всё закончилось благополучно. На этот раз беременность была одна, не двойня, но подарок судьбы оказался двойным иначе: два ребёнка родились в один день в двух семьях, которые давно уже стали одной. Сына Мия и Пабло назвали Паблито — не официально, конечно, потому что в документах он был Пабло Франсиско Бустаманте Колуччи, но дома сразу стало ясно: Паблито. Маленький мальчик с тёмными ресницами и упрямым подбородком выглядел так, будто уже собирался спорить с судьбой. Бустаманте сидел у кровати жены, держа сына так осторожно, будто боялся вдохнуть слишком громко. — Ты снова плачешь, — заметила Мия устало, но с улыбкой. — Нет. — Милый. — Хорошо. Да. — Сколько раз ты плакал при рождении детей? — Каждый раз. — Я знаю. Просто люблю уточнять. Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Спасибо. — За что? — За всех них. За Алехандро, Лусию, Франко, Софию, Паблито. За жизнь, которая стала больше, чем я мог выдержать, но всё равно хочу ещё. — Ты говоришь опасные вещи в роддоме. — Я эмоционален. — Очень. … Через час коридор наполнился детьми. Старшие влетели почти строем: Алехандро держал за руку Лусию, Франко нёс игрушечного медведя для младшего брата, София — маленькую голубую ленточку «для красоты», Марина Бланко-старшая, как её тут же прозвал Гвидо, пришла знакомиться с новорождённой тёзкой и выглядела возмущённой тем, что теперь её имя придётся делить. — Она маленькая, — сказала девочка, глядя на младшую сестру. — Все младенцы маленькие, — объяснил Франциско. — Я была красивее? Марисса, лежавшая на подушках, даже после родов нашла силы приподнять бровь. — Ты была громче. — Это хорошо? — В нашей семье — да. Гвидо, появившийся в дверях с огромным букетом и коробкой пирожных, объявил: — Я требую официального титула крёстного дяди, спасителя настроения и поставщика сахара. Лаура, стоявшая рядом, мягко толкнула его локтем. — Сначала помой руки. — Романтика семейной жизни убивает пафос. — Зато спасает младенцев от твоих пирожных пальцев. … Мануэль и Селена вошли следом. Агиррэ смотрел на обе палаты так, будто снова видел тот самый круг, который начался много лет назад в школе: дружба, ошибки, сцена, любовь, потери, примирения, дети. Хореограф уже снимала короткое видео для семейного архива, одновременно командуя, кто где должен стоять, чтобы свет падал красиво. — Селена, это роддом, а не фотосессия, — сказал музыкант. — Любимый, важные моменты обязаны выглядеть хорошо. — Они и так важные. — Вот поэтому я и снимаю. Все смеялись. Дети шумели. Младенцы спали. Мужчины спорили, кому идти за кофе. Женщины обменивались взглядами, в которых было всё: усталость, победа, нежность и та самая тихая благодарность, которую не всегда можно выразить словами.

***

Время шло. Оно больше не казалось врагом. Раньше время отнимало: родителей, юность, простоту, иллюзии, безопасность. Теперь оно дарило. Первые шаги. Первые школьные концерты. Первые семейные поездки без политического сопровождения. Первые репетиции Erreway уже не как группы, которая должна что-то доказать, а как друзей, которым иногда просто хотелось снова петь вместе. … Летним вечером большой загородный дом Бустаманте-Колуччи наполнился людьми. В саду развесили гирлянды, на длинном столе стояли блюда, фрукты, лимонад, бокалы вина для тех, кому уже можно, и бесконечные тарелки для детей, которые всё равно ели только то, что успевали схватить между играми. Пахло жасмином, травой после полива, горячим хлебом и дымом от гриля. Где-то в глубине сада Гвидо настраивал гитару, уверяя, что «публика ждёт», хотя публика в лице детей требовала не концерт, а десерт. Мия стояла на террасе рядом с Пабло и смотрела на сад. Алехандро и Лусия помогали младшим строить шалаш из покрывал. Франко и София спорили с Мариной, кто будет капитаном воображаемого корабля. Паблито спал в коляске рядом с маленькой Мариной, а Марисса строго следила, чтобы никто не называл её дочь «Марина-младшая» слишком часто. — Помнишь, как всё начиналось? — спросила сеньора Бустаманте. Пабло встал рядом, обнял её за плечи. — С твоего побега? — Я надеялась, ты выберешь что-нибудь романтичнее. — С мороженого, мяча и испачканного платья. — Вот так лучше. Он улыбнулся. — Помню всё. И то, как боялся сказать, что люблю. И как потом боялся потерять. И как понял, что семья — это не когда всё спокойно. А когда даже после бури ты всё равно находишь дорогу домой. Она положила голову ему на плечо. — Мы нашли? — Да. … Внизу Марисса спорила с Франциско из-за того, можно ли давать детям третий кусок пирога. Бланко утверждал, что нельзя. Рыжеволосая жена говорила, что «счастливые воспоминания важнее сахара», и, судя по лицу её мужа, он уже проиграл. Мануэль и Селена пытались научить детей старому движению из хореографии Erreway. Гвидо наконец взял правильный аккорд, Лаура зааплодировала первой, и бывший шутник поклонился так, будто выступал на главной сцене страны. — Мы столько пережили, — сказала Мия тихо. — Иногда мне кажется, этого слишком много для одной жизни. — Возможно. Но посмотри, что из этого выросло. Она посмотрела. На детей, которые смеялись под гирляндами. На сестру, которую больше не боялась потерять каждую секунду. На друзей, ставших семьёй. На мужа, который когда-то был юношеской невозможностью, а стал домом. На жизнь, которая не стала идеальной, но стала их собственной. Марисса подняла голову и, заметив взгляд сестры, крикнула: — Эй, Колуччи Бустаманте! Если ты сейчас опять философствуешь вместо того, чтобы идти есть пирог, я лично поднимусь и утащу тебя вниз! — Видишь? — Пабло поцеловал жену в висок. — Некоторые вещи не меняются. — И слава Богу. Мия взяла его за руку, и они спустились в сад — туда, где их ждали шум, смех, пирог, музыка, дети и все люди, ради которых стоило выжить. Они не получили сказку без боли. Не получили лёгкую дорогу, где никто не ошибается, не боится и не теряет. Их история была другой: с побегами, признаниями, разбитыми сердцами, сцепленными руками, песнями, больничными коридорами, выстрелами, новыми рождениями и возвращениями туда, где любят. И всё же в конце, среди летнего света и детского смеха, стало ясно: это и было их долго и счастливо. Не идеальное. Не тихое. Не безоблачное. Живое. Шумное. Упрямое. Настоящее. И именно поэтому — заслуженное.