Друзья ли?

Комната Мии Колуччи всегда выглядела так, будто в ней невозможно случиться беде. Светлые стены, идеально подобранные шторы, аккуратно разложенные журналы мод, флаконы духов на туалетном столике, фотографии в серебряных рамках, мягкий плед на кресле у окна — всё здесь говорило о вкусе, достатке и привычке держать жизнь под контролем. В этом пространстве не было места хаосу. Даже цветы в вазе стояли так безупречно, будто кто-то заранее объяснил им правила поведения в доме Колуччи. … Но в тот вечер порядок казался издевательством. Мия сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на Буэнос-Айрес так, будто видела его в последний раз. Город жил своей обычной жизнью: машины тянулись огненными цепочками по проспектам, где-то далеко звучала музыка, в соседних домах загорались окна, а небо над крышами постепенно темнело, становясь густо-синим. Всё было таким привычным, почти родным, что от этого делалось только больнее. Внутри у неё не осталось ничего привычного. … Последние недели превратились в бесконечную пытку из недосказанных фраз, случайных взглядов и притворных улыбок. Днём она смеялась, репетировала, отвечала на вопросы журналистов, обсуждала новые выступления, спорила с Мариссой из-за костюмов, делала вид, что всё идёт своим чередом. А ночью лежала без сна и снова вспоминала его голос, его руки на гитаре, голубые глаза, которые слишком часто задерживались на ней чуть дольше, чем следовало. Пабло Бустаманте был частью её жизни так давно, что Мия не сразу поняла, когда именно дружба перестала быть безопасной. Сначала он был мальчиком из детства. Потом — самоуверенным подростком, с которым она спорила до хрипоты. Потом — участником группы, союзником, человеком, с которым можно было ругаться из-за каждой строчки песни и всё равно понимать с полуслова. Потом — другом. Лучшим другом, хотя сама Колуччи долго отказывалась произносить это вслух. А теперь… Теперь всё стало слишком опасным. Пабло больше не был просто частью её прошлого. Он стал той мыслью, от которой невозможно избавиться. Тем именем, которое отзывалось болью под рёбрами. Тем человеком, рядом с которым она забывала, как правильно дышать. И всё было бы проще, если бы не Марисса. Мия закрыла глаза, крепче сжимая пальцами край пледа. Перед ней тут же возникло лицо сестры — рыжие волосы, упрямый подбородок, дерзкая улыбка, глаза, в которых огонь вспыхивал быстрее, чем здравый смысл успевал вмешаться. Андраде умела злиться так, что хотелось спрятаться, и любить так, что страшно было потерять. После смерти Сони и Франко именно Марисса стала для Мии не просто сестрой. Опорой. Домом. Единственным человеком, перед которым можно было быть неидеальной. А теперь этот дом мог разрушиться из-за одного чувства. Колуччи знала: Марисса любит Пабло. Может быть, сама рыжеволосая бунтарка ещё не до конца понимала, как глубоко это зашло, но Мия видела. Она видела, как Андраде оживляется, когда Бустаманте входит в комнату. Как злится на него сильнее, чем на остальных. Как смеётся над его шутками, даже если делает вид, что они глупые. Как задерживает взгляд на его лице, когда думает, что никто не смотрит. Мия слишком хорошо знала эти признаки. Потому что сама делала то же самое. — Нет, — тихо сказала она в пустоту комнаты. — Нет, нет, нет… Слово не помогло. Оно только разбилось о тишину. Она поднялась с кресла, прошла к туалетному столику и машинально поправила флакон духов, стоявший не совсем ровно. Глупый жест. Привычный. Колуччи всегда пыталась исправить хотя бы мелочи, когда не могла справиться с главным. Если на столе порядок, если платье сидит идеально, если улыбка безупречна — значит, всё ещё можно выдержать. Но на этот раз выдерживать было нечем. Взгляд упал на нижний ящик. Там лежал дневник — не красивый аксессуар для девичьих секретов, а единственное место, где Мия позволяла себе говорить правду без страха, что кто-то услышит. Она не писала в нём каждый день. Иногда неделями не открывала. Но когда внутри становилось слишком тесно от мыслей, рука сама тянулась к знакомой обложке. Мия достала дневник, села за стол и долго смотрела на чистую страницу. Карандаш дрожал в пальцах. Она могла бы позвонить Мариссе. Сказать всё. Прямо, честно, как взрослая женщина, а не испуганная девочка. Могла бы признаться: «Я не знаю, что со мной происходит. Я люблю его. Прости». И, может быть, сестра накричала бы на неё. Может быть, хлопнула бы дверью. Может быть, они несколько дней не разговаривали бы. Но потом… Нет. Колуччи резко зажмурилась. Она слишком хорошо знала Мариссу. Та могла простить многое: грубость, ошибку, истерику, даже предательство, если понимала, что человек раскаялся. Но любовь к тому, кого сама считала своим? Нет. Это было бы не просто больно. Это было бы грязно. И Мия не могла стать причиной новой потери в жизни сестры. После всего, что они пережили, после похорон, после пустого дома, после ночей, когда Андраде делала вид, что не плачет, а сама сидела на полу в ванной и кусала костяшки пальцев, чтобы никто не услышал. Нет. Только не Марисса. Мия наклонилась над страницей и начала писать. … Из дневника Мии Колуччи: «Дорогой дневник, я не знаю, с чего начать. В голове слишком много мыслей, и каждая хуже предыдущей. Мне стыдно даже писать это, потому что на бумаге всё становится настоящим. Пока я молчу, можно притворяться, что это просто усталость, страх, одиночество после всего, что случилось. Но это не усталость. И не одиночество. Я влюбилась в Пабло. Господи, как ужасно это выглядит. Даже здесь, где никто меня не видит, мне хочется вырвать страницу и сделать вид, что ничего не было. Он мой друг. Он часть нашей группы. Человек, которого я знаю почти всю жизнь. Человек, с которым я ссорилась, смеялась, пела, ругалась, мирилась. Человек, который должен был остаться в безопасном месте моего сердца. Там, где живут воспоминания, детство, музыка, дружба. Но он перешёл эту границу, а я даже не заметила когда. Хуже всего не это. Его любит Марисса. Моя сестра. Моя единственная настоящая семья. Девочка, которая кричит громче всех, но ломается тише всех. Та, кто осталась рядом, когда мир рухнул. Та, кто знает меня не по обложкам журналов, не по интервью и не по фамилии Колуччи. Она знает меня настоящую. Испуганную. Злую. Некрасивую от слёз. И я не имею права причинить ей такую боль. Я всё время спрашиваю себя: как я могла? Как могла позволить этому случиться? У меня была любовь с Мануэлем. Настоящая, сильная, красивая. Мне казалось, она будет вечной. Может быть, я просто не умею хранить то, что мне дают? Может быть, со мной правда что-то не так? Пабло улыбается — и я забываю, что должна быть разумной. Он смотрит на меня — и мне кажется, что всё вокруг исчезает. А потом я вижу Мариссу рядом с ним и вспоминаю, кто я. Сестра. Не соперница. Не предательница. Не женщина, которая крадёт счастье у той, кого любит больше себя. Я не могу остаться. Если останусь, однажды кто-нибудь всё поймёт. Марисса увидит. Пабло почувствует. Мануэль догадается. И тогда всё разрушится. Группа, семья, дружба — всё, что у нас осталось после стольких потерь. Я не позволю своей любви стать причиной новой катастрофы. Значит, уйти должна я. Тихо. Без сцен. Без объяснений, которые сделают только больнее. Я уеду, исчезну на время, растворюсь где-нибудь далеко от Буэнос-Айреса, от студии, от их голосов, от его глаз. Может быть, расстояние вылечит меня. Может быть, я снова стану нормальной. Может быть, когда-нибудь вернусь и смогу смотреть на Пабло так, как раньше. Марисса должна быть счастлива. Если её счастье рядом с ним — я не встану между ними. Потому что сестру я люблю сильнее, чем голубоглазого ангела, который так не вовремя вошёл в моё сердце». Карандаш остановился. Мия перечитала написанное, и на последней строке буквы расплылись. Слёзы упали на страницу, оставив маленькие тёмные пятна. Она быстро провела ладонью по щеке, будто кто-то мог войти и застать её слабой. Хотя в комнате никого не было. И всё равно ей было стыдно. Колуччи всегда учили держаться. Не устраивать сцен, не терять лицо, не показывать лишнего. Но сейчас она сидела в своей идеальной комнате, над страницей, полной боли, и чувствовала себя не наследницей модного дома, не певицей Erreway, не женщиной, которую вся страна называла иконой стиля. Она снова была девочкой, которая боится, что если скажет правду, её перестанут любить. Телефон на столе внезапно завибрировал. На экране высветилось имя: Пабло. Мия замерла. Сердце ударило так сильно, что стало больно. Она смотрела на экран, не решаясь ни ответить, ни сбросить. Имя мигало перед глазами, будто само требовало выбора. Один звонок. Второй. Третий. Она протянула руку, но в последнюю секунду отдёрнула пальцы. — Прости, — прошептала Колуччи, хотя он не мог её услышать. Звонок оборвался. Через несколько секунд пришло сообщение. «Ми, ты где? Мы с Мануэлем ждём тебя в студии. Марисса сказала, что ты задержишься, но ты не отвечаешь. Всё нормально?» Мия прижала телефон к губам, зажмурилась и почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Он волновался. Просто по-дружески, конечно. Как всегда. И именно это добивало окончательно. Она напечатала ответ, стёрла, снова напечатала. «Всё хорошо. Просто устала. Не ждите меня». Палец завис над кнопкой отправки. Слишком холодно. Слишком подозрительно. Слишком похоже на прощание. Мия стёрла сообщение и положила телефон экраном вниз. Нет. Чем меньше слов, тем меньше следов. Она поднялась, подошла к шкафу и достала небольшой чемодан. Не тот большой, с которым ездят на гастроли и светские мероприятия. Маленький. Почти незаметный. Достаточно вместительный, чтобы увезти пару платьев, документы, деньги, дневник и то, что нельзя оставить. … Каждая вещь ложилась внутрь с почти неприличной аккуратностью. Белая блузка. Джинсы. Тёплый кардиган. Косметичка. Очки. Несколько фотографий, которые она сначала взяла, потом положила обратно, потом снова взяла. На одной они были вчетвером: Марисса, Пабло, Мануэль и сама Мия. Смеялись после репетиции, уставшие, взлохмаченные, счастливые. На другой — они с Мариссой на балконе дома Колуччи, обе в чёрном после похорон, но держатся за руки так крепко, будто иначе просто упадут. Эту фотографию Мия забрала. Потом достала чистый лист бумаги. Записку сестре написать оказалось намного труднее, чем дневник. Там можно было сказать правду. Здесь — нельзя. Она долго сидела над листом, прежде чем вывела ровным, почти спокойным почерком: «Марисса, не злись, пожалуйста. Мне нужно уехать на несколько дней и побыть одной. Со мной всё в порядке. Я просто должна разобраться в себе, иначе окончательно сойду с ума. Не ищи меня сразу. Я вернусь, когда смогу. Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех, даже когда веду себя как полная идиотка. Мия». Колуччи перечитала записку и горько усмехнулась. — Не ищи меня сразу, — повторила она шёпотом. — Конечно, она именно так и сделает. Марисса не умела не искать. Не умела спокойно ждать. Если кто-то, кого она любила, исчезал, Андраде переворачивала город, страну и чужие жизни, пока не находила ответ. Возможно, именно поэтому Мия оставила записку слишком мягкой. Не для того, чтобы сестра поверила. А чтобы хотя бы несколько часов не думала о самом страшном. Она положила лист на подушку — туда, где Марисса точно увидит, если зайдёт в комнату. Потом подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела бледная девушка с покрасневшими глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Ни следа от безупречной Мии Колуччи. Ни следа от модели, певицы, наследницы. Только испуганная женщина, которая решила сбежать, потому что не нашла другого способа никого не разрушить. — Ты делаешь правильно, — сказала она своему отражению. Отражение не поверило. … Перед выходом Мия остановилась у двери и оглянулась. Комната выглядела почти так же, как всегда. Только открытый ящик, слегка сдвинутая шкатулка и пустое место на столе, где обычно лежал дневник, выдавали: что-то изменилось. Она выключила свет и вышла. … В коридоре было тихо. Дом Колуччи в такие часы казался слишком большим, слишком пустым. После гибели Франко и Сони в нём осталась особая тишина — не мирная, а выжженная. В ней слышались шаги тех, кого больше не было, голоса, обрывавшиеся на полуслове, смех из прошлого. Мия ненавидела эту тишину, но сейчас она помогала. Никто не остановит. Никто не спросит. Никто не увидит, как она уходит. У лестницы Колуччи вдруг остановилась. На стене висела старая фотография: Франко, Соня, Мия и Марисса. Снимок был сделан до трагедии, в один из редких дней, когда все выглядели почти счастливыми. Соня смеялась, прижавшись к Франко, Марисса строила недовольную гримасу, а Мия пыталась сохранить приличное выражение лица, но тоже улыбалась. Тогда им казалось, что впереди ещё много времени. Для разговоров, прощения, ошибок, примирений. Времени оказалось мало. — Простите, — едва слышно сказала Мия. — Я правда не знаю, как иначе. Она спустилась вниз, вышла через боковую дверь и почти сразу увидела машину, которую заказала заранее. Водитель забрал чемодан, не задавая вопросов. Люди, работающие с богатыми клиентами, быстро учатся не удивляться чужим побегам. — В аэропорт? — уточнил он. Мия кивнула. — Да. Международный терминал. Когда машина тронулась, она не оглянулась. Не потому, что не хотела. Потому что знала: если увидит дом ещё раз, не сможет уехать. … Буэнос-Айрес плыл за окном — шумный, яркий, равнодушный. На перекрёстках смеялись компании подростков, возле кафе спорили мужчины, девушка в красном платье ловила такси, уличный музыкант играл знакомую мелодию. Город жил, не замечая, что для Мии Колуччи в эту ночь всё ломается. Она закрыла глаза, и память, будто специально, вернула её туда, где всё было проще. Тогда они были детьми. Весенний день в центре Буэнос-Айреса был тёплым, шумным и совершенно обычным. Маленькая Мия шла рядом с Франко, крепко держа отца за руку и обиженно надув губы, потому что тот отказался купить ей вторую порцию мороженого. На ней было светлое платье, слишком нарядное для простой прогулки, и белые туфли, которые она берегла больше, чем собственное настроение. — Папа, это несправедливо, — заявила девочка с достоинством, которым уже тогда могла бы командовать взрослым залом. — Я не виновата, что первое мороженое было маленьким. — Оно было обычным, принцесса. — Для обычных людей. А я расту. Франко рассмеялся и хотел что-то ответить, но в эту секунду из толпы вылетел мальчик примерно её возраста. Светловолосый, голубоглазый, растрёпанный, с мячом в руках и абсолютным отсутствием страха перед последствиями. Он не успел затормозить. Мия тоже не успела отойти. Столкновение вышло громким, нелепым и унизительным. Она села прямо на тротуар. Мальчик упал рядом. Мяч откатился к ногам Франко. Несколько секунд оба молчали, ошарашенно глядя друг на друга. Потом Мия посмотрела на свои белые туфли, на пыльное пятно на платье и уже открыла рот, чтобы возмутиться так, как умела только маленькая Колуччи. Но мальчик вдруг начал смеяться. Так искренне, так заразительно, что она сама не выдержала. — Ты меня сбил! — сказала девочка, но в голосе уже не было злости. — Я не специально, — он поднялся первым и протянул руку. — Просто мяч убегал. — Мячи не убегают. Их плохо ловят. — Ты всегда такая умная? — Да. — А я Пабло. Он сказал это так просто, будто имя было пропуском в дружбу. Мия посмотрела на протянутую руку. Потом на отца, который стоял рядом с выражением человека, уже понявшего: спорить бесполезно. — Мия, — представилась она и позволила помочь себе подняться. — Но если ты ещё раз испачкаешь мне платье, я больше не буду с тобой разговаривать. — А если куплю тебе мороженое? Девочка задумалась. — Тогда, возможно, буду. Пабло широко улыбнулся. — Будем друзьями? Мия внимательно посмотрела на него. Ей почему-то понравилось, что он не испугался ни её тона, ни испорченного платья, ни строгого взгляда Франко. В этом мальчике было что-то раздражающе свободное. Он будто не знал, что в мире существуют правила, которым нужно подчиняться. — Будем, — решила она наконец. — Но ты должен слушать, что я говорю. — Иногда. — Всегда. — Ладно, иногда всегда. Мия фыркнула, но руку не отпустила. — Мы всегда будем друзьями, правда? Пабло ответил сразу, без сомнений, как отвечают только дети, ещё не знающие, что жизнь любит ломать самые уверенные обещания. — Правда. И в тот момент им обоим казалось, что иначе быть не может. … Самолёт оторвался от земли глубокой ночью. Мия сидела у иллюминатора, пристёгнутая ремнём, с пальцами, судорожно сжатыми на подлокотнике. Буэнос-Айрес внизу становился всё меньше: сначала городом, потом россыпью огней, потом просто золотистой паутиной на тёмной земле. Она смотрела, пока глаза не начали болеть. Ей хотелось запомнить всё. Проспекты, по которым они с Мариссой ездили после репетиций. Студию, где Пабло мог часами спорить из-за одной ноты. Дом, где Мануэль однажды пел под гитару так тихо, что казалось, песня предназначалась только для тех, кто умел слушать. Балкон, на котором они с сестрой молчали после похорон, потому что слова тогда казались бессмысленными. Каждый метр высоты отрезал её от прежней жизни. И всё же сердце не становилось легче. Наоборот — чем дальше самолёт уходил от земли, тем яснее Мия понимала: она не сбежала от любви. Она просто увезла её с собой. Стюардесса остановилась рядом. — Сеньорита, вам принести воды? Колуччи быстро отвернулась от окна и попыталась улыбнуться. — Да, пожалуйста. Голос прозвучал ровно. Почти спокойно. Она умела это делать. Улыбаться, когда внутри всё разваливается. Благодарить, когда хочется кричать. Выглядеть красивой даже в момент, когда чувствуешь себя жалкой. Когда стюардесса ушла, Мия достала из сумки телефон. Связи уже почти не было. На экране висели пропущенные звонки: Пабло, Мануэль, снова Пабло. Марисса пока не звонила — значит, записку ещё не нашла. Это было вопросом времени. Колуччи открыла переписку с сестрой. Последнее сообщение от Мариссы было отправлено днём: «Если ты опять опоздаешь на встречу с журналистами из-за своих платьев, я скажу всем, что ты в детстве ела блеск для губ». Мия тихо рассмеялась сквозь слёзы. Звук вышел некрасивым, сорванным. Она набрала: «Прости меня». Посмотрела на эти два слова. И удалила. Потом выключила телефон. В темноте иллюминатора отразилось её лицо. Бледное, уставшее, чужое. Мия коснулась пальцами стекла, за которым исчезала Аргентина, и впервые позволила себе заплакать по-настоящему. Без красивых жестов. Без попыток остановиться. Слёзы текли по щекам, падали на шарф, впитывались в ткань, а она сидела неподвижно и думала только об одном: Марисса должна быть счастлива. Пабло должен быть счастлив. Erreway должна выстоять. Даже если для этого ей придётся исчезнуть.

***

Марисса нашла записку утром. Сначала она просто разозлилась. Это было легче, чем испугаться. Злость всегда приходила первой, как верный пёс, бросающийся вперёд, чтобы хозяину не пришлось видеть опасность. Андраде ворвалась в комнату Мии без стука — как делала всю жизнь, потому что считала сестринские границы условностью, придуманной скучными людьми. Она уже открыла рот, чтобы высказать всё по поводу пропущенной встречи, отключённого телефона и общего идиотизма, но слова застряли. Комната была слишком тихой. Не просто пустой — покинутой. Марисса заметила это сразу. Чемодана в углу не было. На туалетном столике отсутствовали несколько привычных мелочей. Шкаф был закрыт, но не так идеально, как обычно. На подушке лежал лист бумаги. Рыжеволосая девушка медленно подошла к кровати и взяла записку. С каждой строчкой лицо менялось. Сначала раздражение. Потом непонимание. Потом то самое выражение, которое редко кто видел на лице Андраде: настоящий страх. — Нет, — сказала она тихо. — Нет, Мия, только не это. Она перечитала записку ещё раз. Потом ещё. Слова не становились понятнее. «Мне нужно уехать». «Побыть одной». «Не ищи меня сразу». Да кто вообще пишет такое Мариссе Пиа Спиритто Андраде Колуччи и надеется, что её не начнут искать немедленно? — Дура, — выдохнула она, сжимая лист так сильно, что бумага смялась. — Какая же ты дура… Голос дрогнул на последнем слове. Паника пришла резко, без предупреждения. Сердце ударило куда-то в горло, ладони похолодели, воздух в комнате стал густым. За последние годы Марисса слишком хорошо выучила, что люди иногда исчезают навсегда. Уходят из дома, садятся на корабль, улыбаются на прощание, а потом остаются только новости, похороны и вещи, которые никто не решается трогать. Она не могла снова. Не Мия. Андраде выхватила телефон и набрала номер сестры. Гудки. Потом сухой механический голос: — Абонент временно недоступен. Перезвоните позже или оставьте сообщение после сигнала. — Мия, — Марисса попыталась говорить спокойно, но получилось резко и зло. — Если ты сейчас слушаешь это сообщение и думаешь, что я спокойно сяду ждать, пока ты «разберёшься в себе», то ты окончательно потеряла мозги. Где ты? Ответь мне немедленно. Я серьёзно. Я найду тебя везде, хоть на краю света, поняла? Ты не можешь просто оставить записку и исчезнуть! Она сбросила вызов, тут же набрала снова. Тот же результат. — Чёрт! Телефон едва не полетел в стену, но Марисса в последнюю секунду удержалась. Он был нужен. Кричать на технику бесполезно. Нужно действовать. Первым она позвонила Пабло. Бустаманте ответил не сразу. На заднем фоне слышался шум студии, чьи-то голоса, несколько аккордов гитары. — Марисса? Ты где? Мы вас с Мией ждём уже… — Она у тебя? — перебила Андраде. Пауза была слишком короткой, чтобы успокоить, и слишком длинной, чтобы не испугать. — У меня? Нет. А должна быть? — Не играй со мной, Бустаманте. Ты видел её вчера? Говорил с ней? Она тебе что-нибудь сказала? — Вчера вечером я ей звонил, она не ответила. Написал — тоже молчит. Я думал, она устала или опять злится из-за интервью. Что случилось? Марисса закрыла глаза. Злость снова попыталась выскочить первой. — Она уехала. — Что значит «уехала»? — То и значит! Оставила записку и исчезла. Телефон выключен, вещей нет, сама пропала. И не смей сейчас спрашивать меня, куда, потому что если бы я знала, я бы не звонила тебе! На другом конце стало тихо. Пабло больше не шутил. — Я сейчас приеду. — Не надо приезжать, надо думать! — выпалила рыжеволосая бунтарка, хотя сама понимала: думать у неё получается плохо. — Ты знаешь, куда она могла поехать? — Нет. Марисса, послушай… — Нет, это ты послушай. Если ты что-то знаешь и молчишь… — Я ничего не знаю, — голос Бустаманте стал жёстче. — Но я тоже волнуюсь. И я приеду. Он сбросил вызов раньше, чем она успела возразить. Марисса стиснула зубы. Прекрасно. Один упрямец уже в пути. Осталось найти остальных. Следующим был Мануэль. Агиррэ ответил после нескольких гудков. Его голос звучал сонно и настороженно одновременно. — Марисса? Что-то случилось? — Случилась моя безмозглая сестрица, — выпалила она, начиная ходить по комнате из стороны в сторону. — Мия исчезла. — Как исчезла? — Мануэль, если ещё один человек задаст мне этот вопрос, я начну кусаться. Она оставила записку, уехала, телефон выключила. Ты с ней говорил? Сонливость в голосе мексиканца исчезла мгновенно. — Нет. Мы должны были встретиться в студии. Я думал, она с тобой. — А она, видимо, решила, что всем будет веселее без неё. — Не говори так. — А как мне говорить? «О, моя сестра просто решила устроить маленькую прогулку без телефона, вещей и объяснений»? Ты сам слышишь, как это звучит? Мануэль выдохнул. Тяжело, сдержанно. В отличие от Мариссы, он умел не кричать, когда внутри становилось страшно. Иногда это раздражало ещё сильнее. — Что было в записке? Андраде прочитала вслух. К концу голос всё же сорвался. Мануэль молчал несколько секунд. — Это не похоже на обычную усталость. — Да ты что? — ядовито бросила Марисса. — А я-то думала, она просто решила устроить себе отпуск и довести меня до инфаркта. — Марисса. — Что? — Я вернусь первым рейсом. Ты пока узнай у охраны, когда она вышла из дома, на какой машине уехала, кто её видел. Позвони в аэропорт, если сможешь. И не трогай её комнату. — Не трогать комнату? Ты серьёзно? — Да. Если мы не поймём, куда она поехала, любая мелочь может быть важной. Рыжеволосая девушка остановилась посреди комнаты. Разумные слова раздражали, но помогали держаться за реальность. — Хорошо, — сказала она уже тише. — Только быстрее, Мануэль. — Я обещаю. Мы её найдём. — Ты не можешь этого обещать. — Могу, — твёрдо ответил Агиррэ. — Потому что иначе ты разнесёшь весь Буэнос-Айрес, а нам потом придётся извиняться перед мэрией. Марисса невольно фыркнула. Нервно, зло, почти сквозь слёзы. — Очень смешно. — Я не шучу. Держись. И позвони Гвидо. Он может знать кого-нибудь в аэропорту или хотя бы устроить достаточно шума, чтобы нам начали отвечать. — Гвидо и шум — это его единственные таланты. — Вот и используй их. … Когда разговор закончился, Андраде несколько секунд стояла неподвижно, сжимая телефон. Паника никуда не исчезла, но теперь у неё был план. Плохой, нервный, собранный на ходу — но план. А план означал действие. Действие означало, что она не просто сидит и ждёт, пока жизнь снова отнимет у неё кого-то важного. Она вышла в коридор и громко позвала: — Кто-нибудь! Мне нужна охрана. Сейчас же! … Дом, ещё минуту назад мёртвенно тихий, ожил. Появились шаги, голоса, испуганная служанка у лестницы, один из охранников у входа. Марисса говорила быстро, резко, требовательно. Когда Мия покинула дом? С кем? На какой машине? Был ли водитель из постоянных? Куда направились? Почему никто не сообщил? Ответы приходили обрывками. Около полуночи. Боковой выход. Заказанная машина. Международный терминал. Международный. Это слово ударило сильнее остальных. Марисса побледнела. — Она улетела, — прошептала служанка. Андраде резко повернулась к ней. — Я сама это поняла. Но злость уже не спасала. Внутри стало пусто и холодно. Если Мия покинула страну, найти её будет куда труднее. Особенно если она не хочет, чтобы её нашли. … В этот момент снизу хлопнула входная дверь. Через несколько секунд в коридоре появился Пабло. Без привычной улыбки, без самоуверенной легкости, с растрёпанными волосами и лицом человека, который ехал слишком быстро и думал о слишком плохом. — Что известно? — спросил он. Марисса посмотрела на него и вдруг почувствовала острый, почти несправедливый укол боли. Вот он. Причина всего? Или просто человек, которого они обе любили по-разному и слишком сильно? Она не знала. Но сейчас было не время. — Международный терминал, — коротко ответила Андраде. — Выехала ночью. Телефон выключен. Куда улетела — пока неизвестно. Пабло побледнел. — Почему она ничего не сказала? Марисса сжала записку в руке. — Вот это я и собираюсь выяснить. Бустаманте протянул ладонь. — Дай посмотреть. — Нет. — Марисса… — Я сказала нет. Он задержал на ней взгляд. Обычно они начали бы спорить. Громко, зло, с взаимными обвинениями и обязательной фразой о том, кто из них невыносимее. Но сейчас Пабло только кивнул. Слишком многое было написано у Андраде на лице. Не гнев. Страх. — Хорошо. Тогда говори, что делать. Эта готовность ударила неожиданно. Марисса привыкла, что Бустаманте спорит. Доказывает. Вмешивается. Делает всё по-своему. А теперь он стоял перед ней и ждал указаний, потому что Мия исчезла, и это было важнее их гордости. — Гвидо, — сказала она, быстро набирая номер. — Нам нужен Гвидо. — Почему именно он? — Потому что если где-то есть закрытая дверь, Гвидо либо знает, кто её откроет, либо уже однажды случайно её сломал. Пабло впервые за всё утро попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Лассен ответил бодро, как человек, для которого утро ещё не стало проблемой. — Если это не приглашение на завтрак, я официально обижен. — Гвидо, Мия исчезла. На том конце мгновенно стало тихо. — Что? — Она уехала ночью. Возможно, из страны. Нам нужно узнать, куда. — Я сейчас буду. — И, Гвидо? — Да? — Без глупых шуток. — Марисса, — голос Лассена стал непривычно серьёзным, — я понял. Она сбросила вызов и на секунду закрыла глаза. … Пабло стоял рядом. Молчал. Смотрел не на неё — на дверь комнаты Мии. Будто ожидал, что та сейчас откроется, появится Колуччи в своём идеальном халате, закатит глаза и скажет, что они все драматизируют. Что ей просто нужно было прогуляться. Что Марисса опять ведёт себя как истеричка, Пабло — как герой дешёвого сериала, а Гвидо наверняка уже успел устроить катастрофу. Но дверь не открывалась. — Она вернётся, — тихо сказал Бустаманте. Марисса посмотрела на него. — Не говори того, чего не знаешь. — Я знаю Мию. — Мы все думали, что знаем. Он хотел возразить, но не нашёл слов. … Андраде развернулась к окну. За стеклом Буэнос-Айрес светился утренним солнцем, слишком ярким для такой тревоги. Где-то там начинался обычный день: люди ехали на работу, пили кофе, опаздывали, ругались, смеялись, строили планы. А Мия была уже далеко. Возможно, в другой стране. Возможно, одна. Возможно, плакала так же, как сама Марисса сейчас из последних сил запрещала себе плакать. — Я найду тебя, сестрёнка, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Можешь хоть на Луну улететь. Всё равно найду. Пабло услышал. Ничего не сказал, только опустил взгляд. И впервые за долгое время Марисса испугалась не только за Мию. Она испугалась того, что причина побега может оказаться ближе, чем все они думают.

***

В самолёте Мия проснулась от лёгкой тряски. За окном уже светало. Небо над облаками было почти белым, тонким, холодным. Пассажиры вокруг спали, кто-то листал журнал, ребёнок через проход сонно капризничал у матери на руках. Всё выглядело мирно. Слишком мирно для человека, который только что разрезал собственную жизнь пополам. Колуччи не сразу поняла, где находится. Потом вспомнила всё: дневник, записку, машину, аэропорт, выключенный телефон, Пабло, Марисса. Особенно Марисса. Грудь сжало. Она представила, как сестра входит в комнату. Как видит записку. Как сначала злится, потом пугается. Как звонит ей снова и снова, ругается в голосовую почту, угрожает найти, кричит на охрану, поднимает на ноги всех. Представила слишком ярко — и на секунду почти потянулась к телефону. Но остановилась. Если включит его сейчас, всё закончится. Марисса заставит её вернуться. Пабло будет говорить тем самым голосом, после которого невозможно держаться. Мануэль спросит слишком спокойно, что произошло, и эта спокойная забота добьёт окончательно. Гвидо попытается шутить, потому что не умеет иначе переживать страх. А потом все узнают правду. Нет. Она не могла. Пока не могла. Мия достала дневник и открыла на последней странице. Чернила, размазанные слезами, уже подсохли. Она провела пальцами по строчке о голубоглазом ангеле и горько усмехнулась. Как красиво звучит на бумаге то, что в жизни выглядит как трусость. — Я вернусь, — прошептала она, сама не зная, кому обещает. — Когда смогу. Когда перестану любить его так сильно. Но даже произнося это, Колуччи понимала: некоторые чувства не проходят от расстояния. Они просто становятся тише. Глубже. Опаснее. Самолёт продолжал лететь вперёд, унося её от Аргентины, от семьи, от сцены, от Erreway, от сестры и от человека, которого она не имела права любить. … А в Буэнос-Айресе те, кого она оставила, уже начинали искать ответы. И никто из них ещё не знал, что побег Мии станет не концом одной тайны, а началом той правды, которая изменит их всех.