Друзья ли?

Буэнос-Айрес встретил Мануэля Агиррэ так, будто ничего не случилось. В этом было что-то почти жестокое. Город шумел, гудел, спорил сам с собой на перекрёстках, пах горячим асфальтом, выхлопными газами, кофе из уличных киосков и влажным воздухом после ночного дождя. Люди спешили по своим делам, таксисты ругались через открытые окна, подростки в школьной форме смеялись у остановки, где-то из магазина доносилась знакомая мелодия Erreway. Всё вокруг продолжало жить, словно исчезновение Мии Колуччи не имело никакого значения. Для Мануэля же значение имело только одно: найти её. Он почти не спал в самолёте. Перелёт вымотал его до состояния, когда тело двигалось на упрямстве, а разум цеплялся за одну мысль, повторяя её снова и снова, как припев слишком навязчивой песни. Мия не могла просто исчезнуть. Не так. Не без настоящей причины. Не оставив после себя только тишину, отключённый телефон и Мариссу, которая в последнем разговоре звучала так, будто была готова разнести половину столицы. Агиррэ знал Мию слишком давно, чтобы поверить в простую усталость. Да, она умела замыкаться в себе. Умела улыбаться, когда внутри было пусто. Умела превращать боль в холодную вежливость и уверять всех, что всё в порядке, даже если глаза выдавали обратное. Но побег? Исчезновение? Международный терминал ночью? Это было уже не похоже на обычную попытку побыть одной. И всё же первой его остановкой стала её квартира. Не дом Колуччи, где сейчас наверняка кипела паника, не студия, не офис группы, а именно квартира Мии — то личное пространство, куда она уходила, когда не хотела быть наследницей фамилии, певицей, моделью, сестрой, девушкой или чьей-то надеждой. Там она иногда становилась просто собой. Уставшей, молчаливой, настоящей. Ключ повернулся в замке слишком легко. Эта лёгкость почему-то испугала сильнее, чем если бы дверь не открылась. — Мия? — позвал мексиканец, переступая порог. Ответа не было. … В квартире стояла та особая тишина, которую невозможно спутать с покоем. Здесь не было беспорядка, не было следов борьбы, не было ничего, что могло бы сразу объяснить случившееся. Наоборот, всё выглядело почти нормально: аккуратно закрытые шторы, чашка на кухонном столе, стопка журналов у дивана, лёгкий аромат её духов в коридоре. Слишком нормально. Так бывает в местах, откуда человек ушёл не случайно, а заранее решив не возвращаться быстро. Мануэль прошёл в гостиную, потом в спальню, заглянул в ванную, открыл дверь гардеробной. Ничего. Ни чемодана, ни записки, ни забытых вещей, которые могли бы стать подсказкой. Только отсутствие — плотное, холодное, почти физическое. — Мия, это не смешно, — сказал он уже тише. Он сам понял, насколько глупо прозвучали эти слова. Конечно, это было не смешно. В их жизни вообще давно ничего не было по-настоящему смешно, даже если Гвидо изо всех сил пытался доказать обратное. Агиррэ остановился у окна. За стеклом город был таким же, как всегда, но внутри у него что-то неприятно сжалось. Он вспомнил последний разговор с ней. Ничего особенного. Несколько коротких фраз, усталый голос, обещание увидеться на репетиции. Кажется, она сказала: «Потом поговорим». Или ему теперь только казалось? Может быть, в её голосе уже тогда было прощание, а он не услышал? Эта мысль ударила больно. Телефон в руке казался слишком тяжёлым. Мануэль набрал номер Мии ещё раз, хотя уже знал, что услышит. — Абонент временно недоступен… Он сбросил вызов до конца фразы. — Чёрт. Теперь нужно было ехать к Мариссе. Но прежде — Пабло. … Мексиканец несколько секунд смотрел на имя друга в списке контактов. За последние годы между ними было всякое: дружба, соперничество, обиды, ревность, музыка, примирения, молчание. Но когда происходило что-то серьёзное, Бустаманте всегда оказывался среди тех, кому звонили первым. Не потому, что он был самым спокойным. Как раз нет. Пабло мог вспыхнуть, сказать лишнее, полезть в драку с ситуацией, которую невозможно ударить кулаком. Но он не исчезал, когда становилось страшно. Мануэль нажал вызов. Пабло ответил почти сразу. — Агиррэ? Ты уже в Буэнос-Айресе? В его голосе не было обычной ленивой насмешки. Только напряжение. Значит, Марисса уже успела сообщить ему часть правды. — Только приземлился. Я был у Мии. — И? — Её там нет. На другом конце стало тихо. — Квартира пустая? — Да. Ни следов, ни объяснений. Всё выглядит так, будто она ушла спокойно. Заранее. Пабло выдохнул. Коротко, резко. — Я еду к Мариссе. Она с утра обзванивает всех, кто хоть раз видел Мию в радиусе десяти километров. Гвидо уже пытается достать информацию по рейсам. — Гвидо? — Мануэль невесело усмехнулся. — Прекрасно. Значит, скоро нас либо пустят в аэропорт без документов, либо арестуют. — Сейчас меня устроит любой вариант, если он даст ответ. Эта фраза прозвучала слишком серьёзно. Агиррэ сел в машину, захлопнул дверь и только потом спросил: — Ты говорил с ней перед исчезновением? — Звонил. Она не ответила. Написал сообщение — тоже ничего. — Что писал? — Что мы ждём её в студии. Что Марисса сказала, она задержится. Спросил, всё ли нормально. — И она промолчала? — Да. В этом молчании между ними впервые возникло что-то тяжёлое, неловкое. Не обвинение, ещё нет. Но предчувствие. Оба понимали: Мия не стала бы игнорировать всех просто из каприза. Если она не ответила ни Пабло, ни Мануэлю, ни Мариссе, значит, пыталась отрезать себя от каждого сразу. — Встречаемся у Андраде, — сказал Бустаманте. — Через двадцать минут. — Буду. — Мануэль. — Что? Пауза. — Мы её найдём. Мексиканец закрыл глаза, на секунду прислонившись затылком к спинке сиденья. — Надеюсь, друг. Потому что если с ней что-то случилось… Он не договорил. Пабло тоже не стал продолжать. Некоторые мысли нельзя произносить вслух, иначе они становятся слишком реальными.

***

Квартира Мариссы не была похожа на квартиру Мии. Там не было идеальной тишины, безупречного порядка и тщательно подобранной красоты. Здесь всё жило, спорило, дышало характером хозяйки: яркие подушки на диване, брошенная кожаная куртка, несколько раскрытых журналов, гитара у стены, чашка с остывшим кофе на низком столике, пепельница, которой почти не пользовались, но почему-то никогда не убирали. На полке стояли фотографии — часть из них Марисса разворачивала лицом к стене после ссор, а потом забывала вернуть обратно. Одна рамка с изображением Мии и Сони была слегка треснута, но Андраде так и не позволила заменить стекло. … Когда Мануэль вошёл, в гостиной уже были Пабло и Гвидо. Бустаманте стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел вниз так напряжённо, будто надеялся увидеть Мию среди прохожих. Лассен сидел за столом с ноутбуком, телефоном и блокнотом, в котором его собственные записи выглядели так, будто их делали во время землетрясения. Обычно Гвидо не мог молчать дольше трёх минут. Сейчас же молчал — и от этого становилось ещё тревожнее. Марисса ходила по комнате из стороны в сторону. Бледная, взъерошенная, в домашней футболке и джинсах, она совсем не походила на ту уверенную, дерзкую Андраде, которую знала публика. Рыжие волосы были собраны кое-как, глаза покраснели, губы искусаны. В руках она держала телефон и время от времени смотрела на экран, словно тот обязан был пощадить её и показать входящий звонок от сестры. — Ну? — спросила она, едва Мануэль закрыл за собой дверь. — В квартире её нет, — ответил он. — Ничего подозрительного. Ни записки, ни следов. Похоже, она туда не возвращалась. Марисса резко отвернулась. — Конечно. Потому что зачем облегчать нам жизнь? — Марисса… — начал Пабло. — Не начинай со мной этим голосом. — Каким? — С тем, которым люди пытаются успокоить бешеную собаку. Гвидо поднял руку, не отрывая взгляда от экрана. — Для протокола: я бы не стал называть тебя собакой. Скорее диким зверем, которого нельзя кормить после полуночи. Андраде медленно повернулась к нему. — Лассен. — Молчу. Но эта нелепая фраза на секунду разрядила воздух. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы никто не сорвался окончательно. — Что удалось узнать по аэропорту? — спросил Мануэль, проходя в комнату. Гвидо потер лицо ладонями. — Пока ничего официального. Один знакомый знакомого работает в системе бронирования, но он внезапно вспомнил, что у него совесть, закон и начальство. Я пытаюсь убедить его, что совесть — переоценённая вещь. — Гвидо, — сухо сказала Марисса. — Ладно, ладно. Если серьёзно, нам нужно либо точное направление, либо хотя бы авиакомпания. Международных рейсов ночью было несколько. Испания, Италия, Мексика, США, Уругвай с пересадками… Она могла улететь куда угодно. «Куда угодно» прозвучало хуже, чем любое конкретное место. Мануэль сел на край дивана, сцепив пальцы. Пабло наконец оторвался от окна. — Записка у тебя? — спросил он у Мариссы. Рыжеволосая девушка напряглась. — Я уже сказала, что в ней ничего полезного. — Ты сказала это утром, когда была готова убить каждого, кто задаст вопрос. Сейчас нам нужна любая деталь. — Там только то, что она хочет побыть одна. — Марисса. В голосе Пабло не было давления, но была усталость. И тревога. Настоящая, неприкрытая. Андраде отвела взгляд. — Я не хочу, чтобы вы читали. — Почему? — тихо спросил Мануэль. Она сжала телефон так, что побелели пальцы. — Потому что это личное. — Она моя девушка, — вырвалось у мексиканца. Комната замерла. Слова прозвучали не громко, но в них было столько боли, что даже Гвидо перестал стучать по клавишам. Мануэль сам будто испугался сказанного. Он поднялся, прошёл несколько шагов, остановился, снова повернулся к остальным. — Или я уже не знаю, кто я для неё, — добавил он глухо. — Но если Мия исчезла, оставила записку и в этой записке есть хоть что-то, что поможет понять, где она, я имею право знать. Не всё. Не её тайны, если она не хотела. Но хотя бы то, что касается поисков. Марисса смотрела на него, и злость на её лице постепенно уступала место чему-то более тяжёлому. Она тоже понимала: Агиррэ не просто друг, которого позвали помогать. Его тоже бросили в неизвестности. Ему тоже не объяснили. И, возможно, больнее всех именно ему придётся услышать правду. — Ты уверен? — спросила она неожиданно тихо. Мануэль нахмурился. — В чём? — Что хочешь знать. Пабло медленно выпрямился. — Что в записке, Марисса? Андраде несколько секунд молчала. Потом резко вышла из гостиной. Никто не пошёл за ней. В коридоре хлопнула дверь. Послышались быстрые шаги, скрип ящика, какой-то глухой удар — наверное, Марисса снова что-то задела в комнате Мии. Пока её не было, трое мужчин молчали. Гвидо закрыл ноутбук, будто даже техника сейчас была лишней. Пабло стоял неподвижно, но лицо его стало ещё бледнее. Мануэль смотрел в пол и, кажется, уже готовился к удару, хотя не знал, откуда он прилетит. Когда Марисса вернулась, в руках у неё был смятый лист. — Я не хотела показывать, — сказала она хрипло. — Не потому, что не доверяю. Просто… там не только про то, куда она могла уехать. Пабло сделал шаг вперёд, но остановился. — Читай, — сказал Мануэль. Андраде посмотрела на него. — Лучше я сама. Она развернула бумагу. Пальцы дрожали так сильно, что лист тихо шуршал. «Дорогая моя Марисса, когда ты будешь читать эту записку, я уже буду далеко. Прости, что ухожу вот так, но я больше не могу оставаться рядом и делать вид, что всё нормально. Если останусь, однажды совершу ошибку, которую не смогу себе простить. Я разрушу твоё счастье с Пабло, а этого я не переживу. Да, я люблю его. Вот я и призналась. Ты единственная, кому я могу сказать это по-настоящему. Не потому, что хочу что-то изменить. Наоборот. Я ухожу именно потому, что люблю тебя сильнее. Ты моя сестра, моя семья, всё, что у меня осталось после мамы, Франко и Лухан. Я не имею права встать между тобой и человеком, которого ты любишь. Прости меня, если из-за меня распадётся группа. Вы всегда сможете найти мне замену. Пожалуйста, не думай, что я бросаю вас из равнодушия. Я просто не знаю, как остаться и не предать тебя. Если однажды я буду тебе действительно нужна, вспомни наш разговор о путешествии. О том месте, куда мы хотели уехать, когда всё станет невыносимым. Ты поймёшь. Прощай. Твоя безмозглая сестрица». Последние слова Марисса дочитала почти шёпотом. Тишина после этого была страшнее крика. Пабло смотрел на записку так, будто не понимал, на каком языке написаны эти строки. Его лицо изменилось не сразу. Сначала было недоумение. Потом неверие. Потом что-то такое болезненное, что Гвидо отвёл глаза. Мануэль побледнел. Он не произнёс ни слова. Просто сел обратно на диван, медленно, будто ноги перестали держать. Ладони легли на колени, пальцы сжались. Внешне он почти не изменился, но Марисса, слишком хорошо знавшая боль под маской спокойствия, поняла: удар пришёлся точно. — Она любит Пабло, — сказал Агиррэ наконец. Никто не ответил. — Всё это время? — Он поднял взгляд на Мариссу. — Ты знала? — Нет, — резко сказала Андраде. — Клянусь, нет. — А ты? — Мануэль посмотрел на Бустаманте. Пабло отшатнулся так, будто вопрос ударил физически. — Нет. — Правда? — Думаешь, если бы я знал, я бы позволил ей уехать? — Я не знаю, что ты позволил бы, Пабло. Я вообще сейчас мало что знаю. В голосе мексиканца не было ярости. От этого становилось хуже. Ярость дала бы им возможность спорить, кричать, обвинять. А эта тихая боль требовала честности, к которой никто не был готов. Пабло провёл рукой по лицу. — Я думал… — Он оборвал фразу, потому что сам не понимал, что именно думал. — Она моя подруга. Мия всегда была… Мией. Я не видел. — Никто не видел, — глухо сказала Марисса. — Вот в этом и ужас. Гвидо нервно постучал пальцами по закрытой крышке ноутбука. — Так, я понимаю, что сейчас самое неподходящее время для рациональности, но если мы все окончательно развалимся, Мию это не найдёт. Марисса резко повернулась к нему. — Он прав, — сказал Пабло раньше, чем она успела огрызнуться. Андраде сверкнула глазами. — Не смей говорить мне, что он прав, когда моя сестра решила сбежать из страны, потому что вбила себе в голову, будто я люблю тебя! Пабло замер. — А ты не любишь? Вопрос прозвучал тихо. Слишком тихо для их обычных перепалок. И именно поэтому попал глубже. Марисса открыла рот, но не сказала ничего. На секунду её лицо стало абсолютно растерянным. Бустаманте смотрел на неё без привычной защиты, без насмешки, без вызова. Он действительно хотел знать. Может быть, впервые за долгое время они оба стояли перед правдой, которую раньше удобно было прятать за криками. Мануэль медленно поднялся. — Не сейчас. Пабло будто очнулся. — Да. Прости. Марисса сжала записку. — Она всё неправильно поняла. — Что именно? — спросил Гвидо осторожно. — Всё! — взорвалась Андраде. — Я не… Мы с Пабло… Это сложно, ясно? Мы всегда спорим, мы можем убить друг друга за пять минут, но это не значит, что… — Она запнулась, потому что дальше начиналась территория, где дерзость уже не помогала. — Мия решила за нас. За всех. Как всегда благородно, красиво и катастрофически глупо. — Она решила, что спасает тебя, — сказал Мануэль. — А вместо этого сломала всех, — жёстко ответила Марисса, но глаза снова наполнились слезами. — Боже, какая же она идиотка. Моя красивая, упрямая, благородная идиотка. Пабло подошёл ближе к столу и наконец взял записку. На этот раз Марисса не остановила его. Он прочитал сам. Медленно. Каждую строку. На словах «я люблю его» пальцы заметно напряглись. На «люблю тебя сильнее» он закрыл глаза. А когда дошёл до «вы всегда сможете найти мне замену», лицо Бустаманте исказилось. — Замену? — выдохнул он. — Она правда думает, что её можно заменить? — Когда человек решает исчезнуть, он способен поверить в любую глупость, — тихо сказал Гвидо. — Даже в то, что без него всем станет легче. Эта фраза неожиданно прозвучала не по-гвидовски. Слишком серьёзно. Слишком лично. Марисса посмотрела на него, но промолчала. … Мануэль подошёл к окну. Ему нужно было отвернуться. Иначе кто-нибудь увидел бы слишком много. Он пытался вспомнить, когда Мия начала отдаляться. Когда перестала смотреть ему в глаза так, как раньше. Когда их разговоры стали аккуратными, вежливыми, будто между ними выросла стеклянная стена. Он думал, что это усталость после потерь, после конкурса, после давления. Думал, им просто нужно время. А она любила другого. И ушла, чтобы не предать сестру. Самое горькое было в том, что он не мог даже ненавидеть её за это. Мануэль злился, да. На Мию, на Пабло, на себя, на весь этот проклятый мир, где люди почему-то выбирали молчать до тех пор, пока молчание не становилось катастрофой. Но глубже злости была боль за неё. Потому что в записке слышался не каприз и не бегство от ответственности. Там была паника человека, который решил принести себя в жертву, лишь бы не разрушить единственную оставшуюся семью. — Она написала про разговор о путешествии, — напомнил Гвидо. — Марисса, думай. Что это было? Андраде прижала пальцы к вискам. — Мы говорили о многом. После похорон мы вообще часто говорили какую-то чушь, чтобы не сойти с ума. Хотели сбежать в Париж, потом в Рим, потом на какой-то остров, где нет журналистов, родственников и мужчин с завышенным самомнением. — Последнее было явно про меня, — пробормотал Пабло. — Если бы это было про тебя, я сказала бы прямо. — Вот теперь я почти спокоен. — Не беси меня. — Давайте вернёмся к географии, пока вы не начали флиртовать на фоне катастрофы, — вмешался Гвидо и тут же поднял обе руки. — Всё, молчу, неудачная формулировка. Мануэль повернулся к Мариссе. — В записке сказано: «то место, куда мы хотели уехать, когда всё станет невыносимым». Это не просто мечта о путешествии. Скорее место, где она могла бы спрятаться. Где чувствовала бы себя в безопасности. Марисса резко замолчала. Пабло заметил первым. — Ты вспомнила. — Возможно. — Что? Андраде прошла к столу, взяла стакан воды, но не выпила. Просто держала его, будто холодное стекло помогало думать. — Испания, — сказала она наконец. — Мадрид. Мануэль выпрямился. — Почему Мадрид? — Мы говорили об этом после смерти Франко и Сони. Не сразу. Через несколько недель. Был ужасный день: журналисты снова караулили у ворот, адвокаты спорили из-за наследства, какие-то дальние родственники вдруг вспомнили, что они «очень близки семье». Мия тогда сказала, что если однажды всё станет невыносимым, она уедет туда, где никто не будет ждать от неё роли Колуччи. Пабло нахмурился. — В Испанию? — У Франко был дом под Мадридом. Небольшой. Старый. Не такой, как наши особняки. Он достался Мии от деда по линии семьи Колуччи. Она рассказывала, что там тихо, почти никто не знает адрес, и можно несколько дней прожить так, будто ты обычный человек. Мы смеялись, что однажды уедем туда без чемоданов, без охраны и без ваших глупых лиц. — Адрес знаешь? — спросил Мануэль. — Нет. То есть… — Марисса закрыла глаза, пытаясь вытащить из памяти детали. — Где-то в записях Франко он должен быть. Или у семейного адвоката. Но Мия могла взять документы. Она знала, где всё хранится. Гвидо уже открыл ноутбук. — Мадридский рейс был ночью. Прямой. Вылет около двух. Если она уехала из дома около полуночи, то успевала идеально. — Значит, она там, — Пабло сказал это почти с облегчением. — Не факт, — тут же отрезал Мануэль. — Она могла специально оставить нам намёк. Могла лететь с пересадкой. Могла выбрать Испанию, а потом уехать дальше. — Мия не стала бы так играть с Мариссой, — возразил Бустаманте. — Мия уже исчезла из страны, потому что решила за всех, кому с кем быть, — устало сказал Агиррэ. — Давай не будем делать вид, что сейчас она мыслит спокойно. Пабло хотел ответить, но сдержался. Мануэль был прав, и это раздражало именно потому, что спорить было не с чем. Марисса вдруг резко поставила стакан на стол. — Мы летим в Мадрид. — Мы? — переспросил Гвидо. — Да, мы. Я, Пабло, Мануэль. — А я? — Лассен возмутился почти автоматически. — Ты остаёшься здесь и продолжаешь копать по рейсам, документам и всему, до чего дотянешься. — То есть мне достаётся незаконная часть операции? — Тебе достаётся часть, где ты меньше мешаешь. — Обожаю, когда меня ценят. Но Марисса уже не слушала. Она достала телефон и начала набирать номер семейного помощника. В голосе, когда тот ответил, не осталось слёз. Только железо. — Рауль, мне нужен ближайший рейс до Мадрида. Три билета. Нет, не завтра. Сегодня. Сейчас. И подними архивы Франко по недвижимости в Испании. Мне нужен адрес дома под Мадридом. Да, срочно. Нет, мне всё равно, который час. Если кто-то спросит, скажи, что Марисса Андраде снова ведёт себя невыносимо. Они поверят. Она сбросила вызов и повернулась к остальным. — Собирайтесь. Мануэль посмотрел на неё внимательно. — Марисса, прежде чем мы полетим, ты должна понять одну вещь. — Если это попытка отговорить меня… — Нет. Это попытка не сделать хуже. Когда мы найдём Мию, ты не можешь сразу на неё наброситься. Андраде вскинула брови. — Она сбежала, оставила мне записку, выключила телефон, довела меня до состояния, в котором я готова кусать стены. Конечно, я не буду на неё набрасываться. Я просто спокойно спрошу, чем она думала, когда решила стать святой мученицей. — Я серьёзно. — Я тоже. — Ей будет стыдно, — тихо сказал Мануэль. — И страшно. Если она увидит только злость, закроется ещё сильнее. Эти слова остановили Мариссу. Она ненавидела, когда ей говорили правду, особенно так спокойно. — А что мне делать? Обнять её и сказать, что всё отлично? — Нет. Сказать, что ты рядом. А потом уже орать. Позже. Гвидо кивнул. — Поддерживаю порядок: сначала объятия, потом эмоциональное убийство. — Лассен! — Всё, всё. Пабло молчал дольше всех. Записка всё ещё была у него в руках. Марисса заметила это и резко протянула ладонь. — Отдай. Он вернул лист без спора. — Я должен поговорить с ней, — сказал Бустаманте. Мануэль медленно повернулся к нему. — О чём? Вопрос был спокойный, но опасный. Пабло встретил его взгляд. — О том, что она написала. — Ты понимаешь, что это значит для меня? — Да. — Не уверен. — Мануэль… — Нет, дай я скажу. — Агиррэ провёл ладонью по лицу и горько усмехнулся. — Моя девушка исчезла, потому что любит моего друга. Причём, судя по всему, давно. И теперь я должен лететь с этим другом через океан, чтобы вернуть её домой, где он поговорит с ней о чувствах. Звучит просто великолепно. Пабло побледнел, но не отвёл глаз. — Я не хотел этого. — А кто хотел? — Никто. — Вот именно. Никто ничего не хотел, никто ничего не заметил, никто ничего не сказал. И теперь мы имеем то, что имеем. Марисса шагнула между ними. — Хватит. — Нет, пусть говорит, — тихо сказал Пабло. — Он имеет право злиться. — Я не хочу иметь право злиться, — резко ответил Мануэль. — Я хочу, чтобы Мия была в безопасности. Остальное… потом. Эта фраза неожиданно поставила точку. Не примирила, не решила, не сняла боли — но дала понять, что сейчас у них есть задача важнее личных ран. Найти Мию. Вернуть её. А потом уже разбираться, кто кого любит, кто кому солгал и что останется от Erreway после этой правды. … Сборы заняли меньше часа. В обычной жизни Марисса могла полдня выбирать куртку и всё равно выйти в первой попавшейся. Сейчас она бросала вещи в сумку почти не глядя: джинсы, футболки, документы, зарядное устройство, кожаную куртку, фотографию с Мией, которую вытащила из рамки и сунула между страницами паспорта. На секунду задержалась у зеркала, увидела своё лицо и поморщилась. — Выглядишь ужасно, Андраде, — сказала она отражению. Отражение явно было согласно. … В коридоре Пабло разговаривал по телефону с кем-то из команды, пытаясь отменить ближайшие встречи и не объяснять слишком много. Его голос оставался ровным, но Марисса слышала напряжение в каждом слове. Бустаманте умел играть уверенность, когда это было нужно. В этом они с Мией были похожи. Оба могли разваливаться внутри и выглядеть так, будто всё под контролем. Мануэль стоял у окна с билетом в телефоне и молчал. Он казался спокойнее остальных, но Андраде уже не обманывалась. У мексиканца боль уходила внутрь, а это опаснее любого крика. Гвидо собирал информацию, одновременно споря с кем-то по телефону. — Нет, мне не нужна вся история испанской недвижимости семьи Колуччи. Мне нужен адрес. Да, именно сейчас. Нет, я не могу объяснить. Потому что если объясню, вы тоже захотите выпить, а нам всем ещё работать. Марисса невольно усмехнулась. Лассен заметил. — Видишь? Я полезен. — Не привыкай. — Поздно. Уже записал в дневник. Она хотела ответить, но телефон завибрировал. Рауль. — Говори. С каждой секундой лицо Мариссы становилось внимательнее. — Повтори адрес. Медленно. Да. Отправь мне сообщением. И предупреди водителя в Мадриде. Нет, журналистов быть не должно. Если хоть один фотограф появится у аэропорта, я лично приеду обратно и устрою тебе такую жизнь, что ты сам сбежишь в Испанию. Она отключилась. — Есть адрес. Пабло резко повернулся. — Где? — Окраина Мадрида. Старый дом семьи Колуччи. Район тихий, почти пригород. Рауль говорит, последние годы им почти не пользовались, но содержание оплачивалось регулярно. Мия могла спокойно приехать туда. — Значит, летим, — сказал Мануэль. Марисса кивнула, но вдруг не двинулась. Пабло заметил. — Что? — А если она не захочет возвращаться? Никто не ответил сразу. До этого момента все говорили так, будто найти Мию значит решить проблему. Но правда была другой. Можно найти адрес, купить билеты, перелететь океан, постучать в дверь. И всё равно не вернуть человека, если он решил, что его отсутствие делает остальных счастливее. Мануэль подошёл ближе. — Тогда хотя бы убедимся, что она жива и в безопасности. — Мне этого мало. — Мне тоже. Но начать придётся с этого. Марисса сжала ремень сумки. — Она моя сестра. Я не позволю ей исчезнуть. — Не позволишь, — сказал Пабло. Андраде посмотрела на него. На секунду между ними снова повис тот самый вопрос, который Мия превратила в причину своего побега. Любит ли Марисса Пабло? Любит ли Пабло Мию? Что на самом деле происходит между ними всеми? Слишком много чувств. Слишком мало правды. — Пойдём, — сказала она наконец. — Пока я не передумала и не начала искать её пешком. Гвидо проводил их до двери. — Я буду на связи. Если найду что-то по рейсам или дому, сразу напишу. — И без самодеятельности, — предупредила Марисса. — Конечно. — Гвидо. — Ладно, с минимальной самодеятельностью. Она неожиданно обняла его. Быстро, крепко, почти сердито. Лассен сначала застыл, потом осторожно обнял в ответ. — Найдите её, — сказал он уже без шуток. — Найдём, — ответила Андраде.

***

В аэропорту всё напоминало кошмар, замаскированный под обычную суету. Люди с чемоданами, объявления рейсов, запах кофе, блеск стеклянных стен, очереди у стоек регистрации. Кто-то улетал отдыхать, кто-то возвращался домой, кто-то прощался так нежно, будто разлука продлится вечность. Марисса смотрела на всё это и думала, что совсем недавно Мия проходила здесь одна. С маленьким чемоданом. С выключенным телефоном. С решением, которое казалось ей единственно правильным. Как она выглядела? Плакала? Держалась? Смотрела назад? Эти вопросы были хуже ножей. Пабло шёл рядом, молча неся свою сумку. Несколько раз поклонники узнавали его, но выражение лица Бустаманте было таким, что никто не решался подойти. Мануэль держался чуть позади, разговаривая с кем-то по телефону на испанском, уточняя детали прилёта и возможную машину. На регистрации Марисса едва не сорвалась на сотрудницу, когда та попросила её повторить фамилию. — Спиритто-Андраде Колуччи, — процедила она. — Да, тройная. Да, все важны. Нет, я не хочу место у окна, я хочу оказаться в Мадриде вчера. — Марисса, — тихо сказал Пабло. — Что? — Дыши. — Не командуй мной, Бустаманте. — Я не командую. Я пытаюсь сделать так, чтобы нас пустили в самолёт, а не вывели охранники. Сотрудница за стойкой сделала вид, что ничего не слышит. Мануэль, подошедший в этот момент, мягко улыбнулся женщине и заговорил спокойно, почти извиняюще. Через пару минут посадочные были у них на руках. — Вот видишь, — сказал он Мариссе. — Иногда вежливость работает быстрее угроз. — Угрозы тоже работают. Просто не всегда официально. Пабло устало усмехнулся. … На несколько секунд всё стало почти как раньше: спор, колкость, привычное напряжение между ними. Но затем Марисса вспомнила записку, и короткая иллюзия рассыпалась. … В зоне ожидания они сели отдельно от шумной компании туристов. До посадки оставалось около сорока минут. Слишком мало, чтобы что-то изменить. Слишком много, чтобы спокойно ждать. Мануэль первым нарушил тишину. — Когда мы найдём её, я хочу поговорить с ней один. Пабло напрягся. — Мануэль… — Я не собираюсь устраивать сцену. Но она должна объяснить мне хотя бы часть правды. — Конечно, — тихо сказала Марисса. — Должна. Бустаманте смотрел в пол. — И я тоже должен. Мануэль перевёл на него взгляд. — Только после меня. Пабло кивнул. — Хорошо. В этом «хорошо» было больше взрослости, чем во многих их прежних громких обещаниях. Никто не собирался уступать по-настоящему. Но сейчас они хотя бы пытались не разрушить всё окончательно. Марисса обхватила себя руками. — А если она скажет, что не вернётся? — Тогда будем убеждать, — ответил Мануэль. — А если не поможет? — Тогда будем рядом, пока она не перестанет думать, что её исчезновение кого-то спасает, — сказал Пабло. Андраде посмотрела на него с неожиданной усталостью. — Ты всегда был причиной хаоса, Бустаманте. — Обычно ты делила со мной это звание. — Не льсти себе. Он хотел улыбнуться, но снова не смог. — Марисса. — Что? — Я не знал. Она поняла, о чём он. — Я знаю. — Правда? — Если бы знал, ты бы вёл себя ещё глупее. Пабло тихо выдохнул, почти смеясь. — Спасибо за доверие. — Не за что. Она помолчала, потом добавила уже серьёзнее: — Я тоже не знала. И теперь думаю, как могла не заметить. Я ведь её сестра. Мануэль посмотрел на неё мягче. — Люди хорошо прячут то, за что им стыдно. — Ей не должно было быть стыдно, — резко сказала Марисса. — Должно или нет — это не всегда решает разум. Эта фраза снова попала точно. Андраде отвернулась, чтобы никто не увидел, как в глазах блеснули слёзы. Объявили посадку. Все трое поднялись почти одновременно. … На входе в самолёт Марисса задержалась на секунду и посмотрела назад — туда, где за стеклянными стенами аэропорта оставался Буэнос-Айрес. Их город. Их сцена. Их прошлое. Место, откуда Мия сбежала, надеясь спасти тех, кого любила. — Держись, сестрёнка, — прошептала Андраде. — Мы уже летим.

***

Мадрид встретил Мию прохладным утром. Город был другим. Не лучше и не хуже Буэнос-Айреса — просто чужим. Более сдержанным, старым, будто хранящим в камне слишком много историй. После долгого перелёта, бессонной ночи и слёз Мия чувствовала себя так, словно её вынули из прежней жизни и поставили в новую, не объяснив правил. Водитель, нанятый через старые контакты семьи Колуччи, встретил её без лишних вопросов. Это было почти облегчением. Она не выдержала бы сейчас сочувствия, узнавания или восторженного «вы же та самая Мия Колуччи». Ей хотелось быть никем. Женщиной с маленьким чемоданом, усталыми глазами и адресом дома, где можно спрятаться от собственной жизни. Дорога от аэропорта тянулась в сером утреннем свете. Мия смотрела в окно, но почти ничего не запоминала: дороги, здания, редкие деревья, люди на остановках, вывески на испанском. Всё проходило мимо. В голове снова и снова звучала записка. Не та, которую она оставила на подушке. А та, которую хотелось написать честнее. Марисса, я испугалась. Пабло, я люблю тебя. Мануэль, прости, что не смогла сказать правду. Erreway, простите, что оказалась слабее, чем все думали. … Дом в пригороде Мадрида оказался именно таким, каким она его помнила по рассказам Франко: невысокий, светлый, с потемневшими деревянными ставнями и садом, который давно требовал заботы, но всё ещё выглядел живым. Не роскошная вилла, не семейный особняк, не место для приёмов и фотографий. Просто дом. Тихий. Чужой и родной одновременно. Мия вышла из машины, поблагодарила водителя и осталась одна у калитки. Ключ подошёл не сразу. Замок заедал, будто дом сопротивлялся возвращению чужих тайн. Наконец дверь открылась. Внутри пахло пылью, деревом и закрытыми комнатами. Она вошла, поставила чемодан у стены и долго стояла в прихожей, не включая свет. Тишина здесь была другой, чем в Буэнос-Айресе. Не пустой. Не семейной. Не наполненной призраками Сони, Франко и Лухан. Здесь тишина была незнакомой. И потому казалась безопасной. Мия прошла в гостиную, открыла ставни. Утренний свет лёг на старую мебель, на белые стены, на покрытый тканью диван. Всё выглядело так, будто дом ждал, но не спрашивал, зачем она приехала. Это почти сломало её. Колуччи опустилась на диван прямо в пальто, закрыла лицо руками и заплакала. Не красиво, не тихо, не как героиня клипа. А по-настоящему: с дрожью, сбившимся дыханием, болью, которую больше не нужно было прятать от сестры, друзей, поклонников, зеркал и камер. Она плакала по Мариссе, которую предала именно тем, что пыталась не предать. По Мануэлю, которому не сказала правду. По Пабло, чьё имя стало причиной её побега. По себе — той прежней Мии, которая когда-то верила, что если выглядеть безупречно, жизнь тоже станет безупречной. Когда слёзы закончились, осталась только усталость. Мия достала телефон. Не включила. Просто держала в руке, глядя на тёмный экран. Она знала: они будут искать. Особенно Марисса. Возможно, уже догадалась про Мадрид. Возможно, ещё нет. Возможно, сейчас кричит на Пабло, Мануэля, Гвидо и половину Аргентины. Эта мысль вызвала слабую, болезненную улыбку. — Прости, сестрёнка, — сказала Мия в пустой комнате. — Но я не могу вернуться. Не сейчас. Она поднялась, подошла к окну и посмотрела на сад. … Где-то далеко, за океаном, её уже искали. А она впервые за много лет не знала, хочет ли быть найденной.

***

Самолёт на Мадрид поднялся в небо ближе к вечеру. Марисса сидела между Пабло и Мануэлем, словно судьба специально решила наказать всех троих этим расположением. Слева — человек, которого Мия любила. Справа — человек, которого она оставила с разбитым доверием. Посередине — сестра, из-за которой, как думала Мия, всё это случилось. Андраде закрыла глаза. Путешествие только начиналось, но одно уже было ясно: они летят не просто за Мией. Они летят за правдой. И когда эта правда наконец будет произнесена вслух, прежней Erreway уже не останется.